ПОЛЕЗНАЯ СВЯЗЬ ДУХОВНОГО С ПРЕКРАСНЫМ

Гололоб Г.А.

«Благословен Господь,

Бог отцов наших,

вложивший в сердце царя

— украсить дом Господень,

который в Иерусалиме»

(Ездр. 7:27).

Обычно русскоязычные верующие ограничивают круг своих интересов чтением только христианской проповеднической или духовно-назидательной литературы. А как обстоят дела с художественной литературой (это, как правило, христианские рассказы, повести и романы)? Нужно признаться, что этой литературы у нас до недавнего времени было очень мало. Большей частью это были переводные книги типа «Царь из Дома Давида» Дж. И. Инграма (1909), либо отдельные рассказы из творчества православных или просто морально ориентированных русских классиков (Л. Толстой, Н. Лесков, И. Тургенев, Ф. Достоевский и другие).

Такой христианский автор для детской аудитории, как Кристина Рой, стала известным писателем вынуждено: она ощутила в себе потребность заполнить большой вакуум, существующий в детской христианской  литературе.  Ее самоотверженной отдаче на этом поприще последовали другие авторы — и с детской литературой на христианском книжном рынке стало лучше. Теперь мы уже не привязаны к светской разновидности моральной литературы, типа «Маленькая принцесса» Френсис Элизы Бернет или «Поллиана» Элинор Портер. Однако в духовной художественной литературе нуждаются не только христианские дети, но и их родители. Призвать одаренных в художественном отношении христиан к подобной деятельности и составляет цель предлагаемой ниже статьи.

Важность красивого изложения духовной истины

Из чего состоит хорошая проповедь? Из душеполезных мыслей, облаченных в красивые слова. Искусство владения словом при сочетании с глубиной духовного содержания делает проповедь захватывающей, пленяя и сознание, и чувства слушателя. Нечто подобное происходит и с хорошей книгой, когда она содержит в себе не только поучительные истины, но и художественные выражения, не только полезное содержание, но и приятную форму. Сочетание этих двух элементов создает условия для эффективного восприятия человеком полезной для него информации.

Конечно, можно человеку преподнести какую-то истину и в ее непосредственном виде, но усвоить эту истину будет сложнее, если к ней не добавить объяснения сказанному, не осветить практического ее значения, не украсить ее иллюстрацией. Поэтому элементы художественного изложения делают восприятие полезной информации не только более доступным, но и более понятным для обычного человека. Конечно, один раз можно накормить голодного человека просто картофелем, приготовленном «в мундире», и он действительно насытится, но в качестве регулярной пищи намного лучше подавать этот картофель в разнообразном виде (варенном, жаренном, тушенном и т.д.). Сколько прекрасных блюд можно изготовить из одного и того же картофеля. Подобным образом, используя одни и те же слова, можно создавать предложения с разным смыслом и эмоциональным воздействием.

Еще одна иллюстрация сказанному: можно ли сочинить хорошую музыку из трех-четырех чередующихся нот? Вряд ли. Если из этого что-то и получится, то далеко не прекрасное. Если же использовать одну октаву, состоящую из двенадцати звуков, можно сыграть уже большое число хороших мелодий. Если же использовать шесть октав, возможности для передачи красоты музыкального произведения во много раз увеличатся. Нечто похожее происходит и с произнесением речи или чтением книги. Если книга использует литературное богатство родного языка, она читается легче, ее читают больше, ее понимают лучше.

Сказанное вовсе не преследует цели уменьшить значение духовного компонента речи или чтения, принеся его достояние в жертву искусству красноречия. Оно означает лишь то, что необходимо учитывать обе эти составляющие, чтобы сказанное или написанное нами слово могло приносить нашим слушателям и читателям сравнительно большую пользу. Необходимо сочетать в наших словах (произнесенных или написанных) не только точность мысли, но и красоту ее выражения.

К энциклопедиям мы обращаемся время от времени за выяснением какого-либо вопроса, но в педагогических целях использовать эти книги совершенно нецелесообразно. По ним, например, невозможно учить ребенка читать и правильно понимать прочитанное. Духовное же воспитание подобно педагогическому, поскольку предлагает учащемуся (не обязательно ребенку) полезную для его духовного здоровья пищу.

Но даже если бы мы захотели передать только содержание какой-либо полезной информации без ее эмоциональной формы, нам все равно сделать это не удастся. Все равно неконтролируемый тон нашего голоса выдаст наше безразличное настроение, и наша весть будет выпущена в эфир в определенном структурном и эмоциональном облачении. Стало быть, нам нужно следить, в каком виде мы произносим наши слова: не только правильно, лаконично и содержательно, но и литературно, красиво, приятно. Иными словами, коль совершенно избежать употребления формы невозможно, нужно научиться ею должным образом управлять, как говорил Ж. Лабрюйер, «Кто хочет писать естественно, изящно и сильно, должен всегда выражать истину».

Как говорить не только правильно, но и красиво

Лично я не знаю лучшего способа обогащения нашей речи красивыми оборотами и литературными приемами, как посредством чтения хороших в художественном и духовном отношении книг. При этом важно отметить, что прекрасное помогает полезному. Если духовное предоставляет нам калорийную пищу, то красивое – помогает ее наилучшим образом переварить. Для целей педагогических важно не только высказать или даже понять, но еще и запомнить, как выразился основатель первой публичной библиотеки в США Бенджамин Франклин «Человек живёт не тем, что он съедает, а тем, что переваривает».

Одну и ту же духовную истину можно преподнести слушателю или читателю в словарном определении и в виде яркой иллюстрации, которая запомнится надолго. А разве не этого нам и нужно добиться при составлении уроков для Воскресной школы, проповедей или написании статей и книг? Стало быть, нам нужно стараться писать не только духовные, но и художественные книги, поскольку они запоминаются лучше, почему и  проповеди мы лучше помним по приведенным в них иллюстрациям.

Люди мира этого давно уже научились использовать красоту, часто, к сожалению, в ущерб духовным целям. Нам же, людям с христианским сознанием, недопустимо делать крен в сторону создания прекрасных форм, заглушающих своим блеском духовное содержание. Это приводит к тому, что некоторые христиане начинают отвергать любое литературное изложение христианского учения. Отсюда их отрицательное отношение ко всей художественной литературе христианского содержания. Создается предубеждение даже к любому повествовательному жанру, либо он сводится к простому архивному изложению материала.

Однако в каких жанрах написана Книга Книг, Библия? Их несколько: законы, пророчества, история, поучение, афоризмы, поэзия. Как видим, Бог не пожелал играть мелодию Своего Откровения так сказать лишь на одной струне. Он использует все богатство человеческого языка как формы общения и коммуникации. Почему Он это делает? Почему Его учение не было изложено в форме солидного справочного издания с многочисленными перекрестными ссылками и систематической классификацией? Потому что Богу было угодно передать нам Свою истину в легко усвояемой форме, причем удобной для восприятия каждым человеком. Взрослый человек, особенно рационального склада ума, будет обращать свое внимание на более концентрированную так сказать пищу, а ребенок на более доступную. В итоге Библию могут читать абсолютно все: от малых детей до великих профессоров.

Нам могут возразить: Новый Завет писался на просторечном языке, именуемом в научном обиходе «койне», а не на классическом греческом. Это верно, однако даже этот «койне» от одного автора Библии к другому разный. Очень просто написаны Евангелие от Иоанна и книга Откровение. Другие же книги Нового Завета имеют изящный греческий язык, например, Евангелие от Луки, Деяния Апостолов и Послание к Евреям. Подобным образом обстоит дело и с ветхозаветными книгами. Мало того, в Ветхом Завете большинство пророчеств писались поэтическим языком, с обильным использованием нескольких видов т.н. параллелизма. Язык ветхозаветных пророков весьма образен и гибок в литературном отношении. За небольшим исключением в Библии нет обывательского просторечия, лишенного красоты выражений. Поэтому и мы, не претендуя на написание шедевров мировой литературы, пытаемся подражать многогранному художественному изложению библейского учения.

Иными словами, с нас не снимается обязанность говорить о Боге красиво, как это мы делаем в отношении Его прославления пением или музыкой. Наши слова с большой пользой для себя использует враг душ человеческих, делая их пустыми, смехотворными, лживыми и оскорбительными. Однако мы призваны использовать их для духовной пользы: прославлять Бога и уважать людей. При этом мы должны учитывать насущные нужды каждой из категорий людей: учить детей, утешать страждущих, помогать нуждающимся, как говорил апостол Павел «радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими» (Рим. 12:15). И все это можно сделать при помощи нашего языка. Разумеется, это можно делать более или менее плодотворно, но это делать нужно.

Как выбрать хорошую литературу

Конечно, наши возможности иметь хорошую литературу как в духовном, так и художественном отношении ограничены, однако они имеются. Любую хорошую вещь в этом мире достать нелегко, поэтому мы должны быть настроены на большие поиски. Данная статья не претендует на то, чтобы предоставить читателю исчерпывающий список духовно полезных как для детей, так и для взрослых книг, а призвана лишь оказать посильную помощь в выборе этой литературы.

Среди новых изданий, которые можно было бы представить в качестве образца призывной детской христианской литературы, я бы рекомендовала книгу «Гроза Лонгфильда» Дженнифер Рис (2000). В ее содержании автор выдержал нужные пропорции между извлекаемой духовной пользой и художественным стилем изложения повествования. Ее с удовольствием прочитает любой подросток.

С художественной христианской литературой для взрослых ситуация и по сей день выглядит не совсем благополучно. Есть немало высокохудожественных произведений, но духовный компонент в них выражен недостаточно сильно, например, в книге Льюиса Уоллеса «Бен-Гур». К такой литературе относится много т.н. классической мировой литературы, среди которой нужно выделить произведения, написанные под влиянием христианского мировоззрения, что выпадает преимущественно на XVIII и XIX века. В то время вера в Бога сдерживала людей от крайних проявлений зла, поскольку церковь еще сохраняла достаточно сильное влияние на общество, особенно в моральном плане.

Для меня лично было большим открытием, что многие классики мировой литературы были глубоко верующими людьми, как, например, сын православного священника Н. Лесков. О многих из них сказано в справочных изданиях: «сын священника», «учился в семинарии», «принял обет монашества», «служил священником там-то и там-то» (напр. Даниэль Дефо, Джонатан Свифт, Майн Рид, Вильгельм Гауф, Лоренс Стерн, Оливер Голдсмит, Льюис Кэрролл, Джордж Макдональд и другие). Конечно, в виду того, что церковь тех дней (прежде всего, католическая) сама допускала определенные уклонения от евангельского учения, некоторые из писателей, имевшие религиозное происхождение или воспитание, отказывались от священнического сана. Однако даже в этом случае они не отказывались от веры в Бога и моральных устоев христианства, даже если и критиковали различные пороки недобросовестной части духовенства и монахов.

Некоторые пассажи духовного содержания, содержащиеся в произведениях классиков, переведенных на русский язык в советское время, так и не были удалены материалистами-цензорами. Например, в советском издании «Жизни и удивительных приключений Робинзона Крузо» (1719) были сохранены фрагменты, повествующие о покаянии перед Богом главного персонажа этого известного романа приключенческого жанра, кстати, основанного на реальных событиях. Конечно, большая часть великих произведений подверглась большой «религиозной» чистке, включая даже сказки Ханса Кристиана Андерсена, что нужно взять во внимание современному христианскому читателю.

Некоторые христиане противятся чтению светских книг моральной тематики, видя в них угрозу подлинной духовности христианства, однако эти опасения напрасны, поскольку человеческая мораль, основанная на чувствительном отношении к голосу совести, происходит от Того же Автора, что и Библия. Разница лишь в том, что т.н. Общее Откровение, через которое Бог разговаривает с неверующими людьми посредством окружающего нас мироздания и пребывающей внутри нас совести, по своей силе слабее того, что содержит в себе Библия. Тем не менее, частичная истина не является ложной. Наконец, любая истина, добытая ли верующими или неверующими людьми, является Божьей истиной и принадлежит Ему. Поэтому Божьи уроки рассыпаны повсеместно, включая и неверующих людей.

Неудивительно, почему библейские повествования перекликаются с некоторыми образцами древней светской литературы. Например, некоторые постановления Пятикнижия повторяют законы Хаммурапи, а некоторые притчи из соответствующей книги Библии очень похожи на изречения из литературных памятников древних Египта и Вавилона. На страницах Нового Завета апостол Павел цитирует сочинения стоика Клеанфа, критского поэта Парменида и других античных авторов, нисколько не смущаясь языческим происхождением этой мудрости. Все это было бы невозможно объяснить, если бы неверующие люди в Богом созданном мире могли укрыться от Его истины совершенным образом.

О сохранении некоторыми светскими авторами, пусть даже слабых отблесков первозданного «образа Божьего» свидетельствует их способность выражать в своих произведениях протест против различных форм проявления несправедливости к правам личности, высмеивать несовершенства ответственных за эти злодеяния лиц и призывать всех людей доброй воли не стоять в стороне от искалеченных судеб тех, кто стал жертвой царящих в обществе равнодушия и порока. «Задача литературы, – говорил австрийский писатель Роберт Музиль, – писать не о том, что есть, а о том, что должно быть».

Разумеется, многочисленные пороки церкви критиковались также и самими христианами. Например, одно из произведений Дж. Свифта, находившегося в то время на посту настоятеля собора св. Патрика в Ирландии, было внесено Ватиканом в индекс запретных книг только за то, что он показал в нем безумную вражду, существовавшую между католиками и протестантами в своей стране. Это же можно сказать о некоторых романах Вальтера Скота, Виктора Гюго, Оноре де Бальзака, Проспера Мериме, Гюстава Флобера, Стефана Цвейга и других авторов. Разумеется, христиане не могли стоять в стороне от решения проблем своего народа, хотя их оружием с неправдой и насилием было слово и только слово. Даже их критика общественных устоев определялась мотивом сострадания к обездоленным, чем местью к злодеям и бесчинникам. «Я в своих книгах, драмах, прозе и стихах заступался за малых и несчастных, умолял могучих и неумолимых. Я восстановил в правах человека шута, лакея, каторжника и проститутку», — писал Виктор Гюго.

Нередко в роли позитивных персонажей у классиков выступают священники. Например, всем известен трогательный роман Виктора Гюго «Отверженные» (1862), повествующий о превосходстве любви над силой, совести над законом, доверия над подозрительностью и враждой. Тот же автор высмеивал пороки духовенства своего времени в другом своем романе «Собор Парижской богоматери» (1831). Понятно, что этот известный французский писатель прибегал к критике церковных обычаев избирательно, а не ради самой критики.

Тем не менее, в советском литературоведении Виктор Гюго, как и многие другие авторы, представлен как революционный демократ. Да и в целом, само понятие «классическая литература» в советские времена было определено слишком узко, так что многие действительно ценные в духовном плане произведения мировой литературы просто не попали на русскоязычный читательский рынок. Их еще только предстоит перевести, а сделать это выгодно в настоящее время лишь христианам.

Умение «извлечь драгоценное из ничтожного»

Разумеется, при использовании мировой классики, как и литературы философского направления, христианам нужно быть осторожными, поскольку наряду с книгами моральной тематики в ней содержатся произведения совершенно неприемлемые для христиан, например, таких авторов как Мопассан (безнравственность), Киплинг (восхваление права сильных), Кафка (оккультизм) и другие. Важно отметить, что также не все литературные жанры подходят для христианских духовных целей. Например, готический роман полон изображений кровавых схваток и острых, ужасных и напряженных сюжетов. Некоторые романы носят сугубо развлекательный характер, преследующий цель простого убивательства времени читателя, против чего предостерегал Оноре де Бальзак: «Улучшать нравы своего времени – вот цель, к которой должен стремиться каждый писатель, если он не хочет быть только увеселителем публики». Многие романы включают в себя большое количество любовных сцен, изображенных чересчур открыто и вульгарно.

Разумеется, христианское сознание не может мириться с популяризацией идей, содержащих элементы насилия, мошенничества, безнравственности и даже простого пустословия. Приближенными к христианским убеждениям являются преимущественно лишь жанры романтизма и реализма, достигшие своего расцвета в XIX-м веке. Все остальные направления литературы могут использоваться лишь весьма избирательно, по мере того, как преследуют морально или духовно воспитательные цели.

Романтизм возник на фоне неприятия бесчувственного техницизма и сухого рационализма эпохи Просвещения, которые присутствовали в предшествовавшем ему классицизме. Романтики противопоставили его утилитаризму и нивелированию уникальности личности устремленность к безграничной свободе, творческий порыв, интуитивное вдохновение, жажду совершенства, интерес к внутренней жизни человека. Ведущие представители романтизма в литературе – это Новалис, Жан Поль, Э.Т.А. Гофман, У. Вордсворт, В. Скотт, Дж. Байрон, П.Б. Шелли, В. Гюго, А. Ламартин, А. Мицкевич, Э. По, Г. Мелвилл, М.Ю. Лермонтов, Ф.И. Тютчев и другие. В романтизме существует несколько творческих жанров: социально-бытовой роман (Г. Филдинг, Т. Смоллетт), психологический роман (С. Ричардсон, Ж.Ж. Руссо, Л. Стерн, И.В. Гете), исторический роман (В. Скотт, Г. Флобер).

Романтизм характеризует погруженность в размышления о смысле жизни, интерес к интуитивной или сокровенной для остальных людей стороне человеческой души, жажда совершенства, достоинства, порядочности, мечта о благородстве, красоте, справедливости, любви, всепрощении. Разумеется, в литературе романтизма присутствует большая доля воображения, мечтательности, подвижничества. Романтики извлекли из небытия новые художественные формы, введя в повествование элементы ассоциативности, метафоричности, живописности и т.п. Моральная проблематика в их произведениях ставила читателя между разными полюсами: высокого и низменного, прекрасного и безобразного, трагического и комического, реальности и вымысла.

Основная проблема романтизма – большой процент литературного вымысла. Разумеется, невозможно написать художественную книгу без определенного додумывания, заполнения брешей, украшения или изменения реальных обстоятельств в угоду задуманному сюжету, однако важно не преувеличивать значение этих элементов повествования. Нет ничего плохого в том, что автор сводит в одну историю несколько других, каждая из которых правдива и имела место в другом месте, времени или в жизни других людей. Однако воображение нужно сдерживать, ограничивая его пределами реального, или, по крайней мере, вероятного, если это крайне требуется. Прибегать же к чистому вымыслу и невероятным совпадениям обстоятельств есть признак дурного тона в творчестве писателя. Напротив, реальная история, тем более пережитая самим автором, излагается в книге более естественно, живо и наглядно.

Однако романтизм ценен своей непредсказуемостью, психологизмом, творческим вдохновением, предчувствием, мечтательностью, полнотой передачи чувств, возвышенных, прекрасных, воодушевляющих или, напротив, трагичных, подавленных, обескураживающих. Поскольку автору все равно приходится описывать внутренний мир его литературных героев, избежать определенных черт романтизма полностью он не может. В качестве примера драматического сюжета можно привести роман Альфонса Доде под названием «Джек». В нем описаны не просто многочисленные мытарства молодого человека, родившегося с плохой родословной, но и его старания преодолеть все преграды, чтобы начать нормальную жизнь. На фоне беспринципности, чванства и бездушности людей высшего сословия (беспутной матери Джека, Иды де Баранси, неудавшегося поэта Амори Д’Аржантона и его приятелей) выделяется доброта простых людей (мелкого торговца Белизера, лесника Аршамбо, доктора Риваля). Очень тонко изображены чистые и нежные отношения между Джеком и Сесиль, а трагическая развязка романа не имеет себе равных по глубине возбуждаемых ею в сознании читателя чувств. Столь трепетное отношение, существующее между двумя любящими сердцами, достойно самых высоких похвал. Неслучайно этот роман вошел в золотой фонд мировой литературы.

Страшные социальные метаморфозы позапрошлого века потеснили позиции романтизма в литературе другим направлением, которое получило название реализма. Реализм, особенно XX-го века, создала отзывчивость на страдания угнетенных народных масс и возникновение таких социальных бедствий как революции и мировые войны. Трагический контраст добра и зла романтиков с небес спустился на землю, приняв порой потрясающие воображение формы. Под влиянием этих факторов от романтической мечтательности, отвлеченности, безмятежности литературе пришлось перейти к реалистической трезвости, взвешенности и расчету. Писатели были вынуждены бороться уже не с себялюбием или мещанством отдельных людей, а с целыми идеологиями, всевозможными путями оправдывающими насилие одних людей над другими. Реалисты вступили в борьбу за справедливость общественного порядка и поддержание положительных общечеловеческих стремлений.

Среди крупнейших представителей реализма в литературе последних двух веков числятся Стендаль, О. Бальзак, Ч. Диккенс, У. Теккерей, П. Мериме, Ф. Купер, А. Дюма, Г. Флобер, М. Твен, Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский, А.П. Чехов, Т. Манн, У. Фолкнер, Э. Хемингуэй, А.И. Солженицын и многие другие писатели. Все эти авторы старались не только изобразить жизнь в правдивом свете, со всеми ее проблемами и во всем ее разнообразии, но и преобразить ее под влиянием своего слова. Значение их труда очень велико, поскольку именно их творчество формировало общественное мнение по тем или иным вопросам. В своих произведениях они критиковали те общественные порядки, которые считали аморальными с библейских или общечеловеческих позиций.

Основным недостатком реализма, с христианской точки зрения, является увлеченность революционными и даже классовыми идеями. Борьба сознательных общественных сил за осуществление идей социальной справедливости не должна носить классовый или формационный характер, поскольку зло легко переходит из одной формации в другую, т.е. ему подвластен любой, самый совершенный в организационном плане общественный строй. Гнет, каким бы он ни был, рабовладельческим, феодальным, капиталистическим или социалистическим, остается все тем же гнетом в моральном виде. По этой причине писатель должен бороться со злом внутри себя и внутри других людей, достигнуть чего совершенно невозможно внешними усилиями.

Основной принцип христианского отношения к способам решения различных общественных проблем остается тот же: (1) искоренять зло внутри себя, (2) разоблачать его в жизни других людей и обществе, причем исключительно при помощи слова и (3) проявлять сострадание (разумеется, различное) как к гонимым, так и к гонителям. Таким должен быть девиз и призвание каждого писателя, желающего послужить личным талантом своему народу и своему времени. Путь насилия и путь убеждения несовместимы друг с другом, потому что для своего утверждения истина не нуждается в силе.

В своем большинстве реалисты не утрачивали надежды на лучшее в самых трагических обстоятельствах жизни, но некоторая их часть была сломлена консервативностью общественных устоев, окунувшись в состояние пессимизма и апатии. Это возлагает на христиан особую ответственность за моральное состояние мира, которому непрерывно угрожают различные негативные тенденции в обществе. Из Библии нам известно, что неверующий человек призывается Богом к личной ответственности в вопросе получения спасения даром, которую вместо него никто не может осуществить. Различные же пессимистические, релятивистские и оккультные учения лишают его этой способности к самокритике и выражению своей потребности в духовном исцелении. Следовательно, за этот погибающий мир должны поднять свой голос христиане, вступившись за него не политическими, а моральными средствами. Проводником же утверждения морального сознания всегда была литература, разумеется, сознательная, позитивная, жизнеутверждающая.

«Среди всех существующих теперь в мире сословий – духовенства, аристократии, правительства – ни одно не может сравниться значением со священством пишущих книги», – писал Т. Карлейль. Неудивительно, что некоторые книги были способны изменить мировоззрения целых народов. Например, одна книга Гарриет Бичер Стоу под названием «Хижина дяди Тома» (1852) сделала для освобождения негров от рабства в США больше, чем вся аболиционистская работа американского сената. Это же можно сказать и о многочисленных произведениях Льва Толстого, превративших в развалины институт царизма в России начала прошлого века, или о книгах Александра Солженицына, произведших эффект взорвавшейся бомбы в бывшем Советском Союзе. Не призывающее к насилию, но непреклонное в обличении зла слово правды добилось национальной независимости для Индии, остановило расистскую дискриминацию негров в США и низложило пренебрегающий правами личности апартеид в ЮАР, тем самым показав свою власть и над политической ситуацией в отдельных странах, да и во всем мире. Такова сила слова, которым пользуется писатель, разумеется, добросовестный.

Приобщение читателя к целям писателя

Главной особенностью литературы по сравнению с другими видами искусства является то, что автор может описывать на бумаге не только действия своих персонажей, но и их мотивы, а также давать беспристрастную оценку как тому, так и другому. В результате такого описания читатель как бы переносится в мир, изображенный в книге, полностью отождествляясь с различными ее персонажами. Его волнует то, что волнует литературных героев, вернее автора, говорящего в них. Читатель воспринимает точку зрения автора на происшедшее, причем делая это изнутри самого изображаемого события. При  этом в отличие от кино, видео или телевидения, читатель может остановиться и поразмышлять над текущей ситуацией. Поэтому ценность чтения невозможно заменить никакой современной технологией передачи информации.

Например, известный английский писатель Дж. Свифт выразил свою ненависть к войне в иронической похвале Гулливера пороху, способному разрушать страны, топить корабли, кромсать на куски человеческие тела, так что это привело короля Бробдингнега к полному отвращению от его использования. Да и в целом, казалось развлекательное по своему содержанию, это произведение Свифта («Путешествие Гулливера» 1726 года) явилось справедливой критикой господствовавших в его время мещанских, честолюбивых и эгоистических порядков, заслуживавших самого сурового порицания. Продолжателями традиции свифтовской сатиры были Филдинг, Смоллетт, Стерн, Голдсмит, Байрон, Шоу и другие авторы.

Автор просто берет читателя за руку и ведет его туда, куда хочет. Если этот автор учит добру, тогда и приведет он своего читателя к добру. Если же нет, тогда чтение принесет читателю духовный вред. Поэтому очень важно научиться подбирать полезную в моральном и духовном отношении литературу. Сделать это можно путем выяснению моральной позиции автора, его жизненной и литературной судьбы, а также времени и условий, в которых он жил. Последнее важно по той причине, что позволяет понять, какие вопросы волновали автора в его жизни, побуждая взяться за перо.

Разумеется, реализм вынужден касаться описания отрицательных сторон человеческого существования, но важно то, как именно это делает каждый конкретный автор. В любом случае, автор оставляет за читателем право судить о событиях из его собственных моральных позиций, поскольку различие восприятия сказанного часто заключается не в истинных качествах описываемого предмета, а во вкусах и склонностях самого читателя. Иными словами, каждый читатель будет обращать внимание на то, что ему приходится по душе, даже тогда, когда сам автор это в действительности осуждает. И, напротив, можно извлечь моральный урок из самых отвратительных сцен насилия и обмана, если прочитывать их критически. Разумеется, мы здесь не говорим об интимной стороне вопроса, однозначно неприемлемой для христианина.

Даниэль Дефо в предисловии к своему роману «Радости и горести знаменитой Моль Флендерс» заблаговременно предупреждает читателя о своей моральной позиции, занятой им по отношению к описанию лиц моральной распущенности: «Были приложены все старания, чтобы не допустить в эту повесть в настоящем ее виде никаких непристойностей, никакого бесстыдства, ни одного грубого выражения героини. С этой целью кое-какие подробности порочной части ее жизни, которые нельзя передать в пристойной форме, опущены вовсе, многое же сильно сокращено. То, что оставлено, надо надеяться, не оскорбит самого целомудренного читателя, самого скромного слушателя; и так как из самого дурного рассказа можно извлечь пользу, то нравоучение, надо надеяться, удержит читателя от легких мыслей даже в тех случаях, когда сам рассказ может их возбудить».

Сочинения Чарльза Диккенса отличают острой психологической и социальной направленностью. Несколько из них посвящены теме нелегкой судьбы подростков-беспризорников (см. напр. «Приключения Оливера Твиста» 1838 года). Духовный подход к описываемым реалиям жизни автора можно проследить, например, в его двухтомном произведении «Домби и сын» (1848). Нельзя не обратить внимания на описание автором сцены утешения маленькой девочки, потерявшей свою маму, со стороны служанки Полли (Ричардс):

«- Жила когда-то на свете леди, — начала Ричардс, — очень добрая леди, и маленькая дочка горячо любила ее.

— Очень добрая леди, и маленькая дочка горячо любила ее, — повторила девочка.

— И вот, когда Бог пожелал, чтобы так случилось, она заболела и умерла.

Девочка вздрогнула.

— Умерла, и никто уже не увидит ее больше на этом свете, и ее зарыли в землю, где растут деревья.

— В холодную землю? – сказала девочка, снова вздрогнув.

— Нет! В теплую землю, — возразила Поли, воспользовавшись удобным случаем, — где некрасивые маленькие семена превращаются в прекрасные цветы, в траву и колосья и мало ли во что еще. Где добрые люди превращаются в светлых ангелов и улетают на небо.

Девочка, опустившая было голову, снова подняла глаза и сидела, пристально глядя на Полли.

— Так вот, послушайте-ка, — продолжала Полли, не на шутку взволнованная этим пытливым взглядом, своим желанием утешить ребенка, неожиданным своим успехом и недоверием к собственным словам. – Так вот, когда эта леди умерла, куда бы ее не отнесли и где бы ни положили – все равно она пошла к Богу, и стала эта леди молиться Ему, да, молиться, — повторила Полли, очень растроганная, ибо говорила от всей души, — о том, чтобы Он научил ее маленькую дочку верить этому всем сердцем и знать, что там она счастлива и любит по-прежнему, и надеяться, и всю жизнь думать о том, чтобы когда-нибудь встретиться там с нею и больше никогда, никогда не расставаться.

— Это моя мама! – воскликнула девочка, вскакивая и обнимая Полли за шею».

Советский читатель не мог знать, что в этих словах было выражено не чуждое авторскому мнению сентиментальное чувство одного из героев его романа, а его собственные христианские убеждения и вера. Он не мог знать, что этому самому популярному в дореволюционной России зарубежному автору принадлежали следующие слова: «Я всегда пытался выразить в моих книгах благоговейное уважение к жизни и учению нашего Спасителя, ибо таковы мои чувства». А это значит, что ничего бунтарского и революционного в богатом творчестве Чарльза Диккенса не могло быть по определению христианского мировоззрения, к которому он был причастен самым непосредственным образом.

Некоторые произведения классиков прямо используют христианскую или околохристианскую тематику. В их числе произведение Г. Сенкевича под названием «Камо грядеши», двухтомник Томаса Манна «Иосиф и его братья», трилогия Лиона Фейхтвангера, посвященная описанию Иудейской войны и даже некоторые сочинения советских авторов, например, Чингиза Айтматова («Плаха», 1986) и Юрия Домбровского («Факультет ненужных вещей», 1988). Диккенс творчески обработал одну главу из известной в христианских кругах книги Джона Буньяна «Путешествие пилигрима в Небесную страну», назвав свое сочинение «Ярмарка тщеславия» (1848). Кстати, этой же книгой был заинтересован А. Пушкин, написав стихотворение «Однажды, странствуя среди долины дикой». Разумеется, у меня нет ни возможности, ни места здесь перечислять все произведения классиков, касающиеся христианской тематики.

Сложнее стоит вопрос духовных стихотворений зарубежных классиков, перевод которых на русский язык затруднен по понятным причинам. Однако существует большое число хороших духовных стихов, например, таких известных русских поэтов как Ф. Тютчев, Я. Надсон, И. Никитин и других, имен которых я не в силах здесь даже перечислить. Многие из них посвящены не только чисто христианской тематике, но и размышлениям над жизнью, лишенной смысла без признания существования Творца этого мира и личного бессмертия человеческой души. Об этом Оскар Уайльд писал так: «Мы – порождения тревожного, бесноватого века, и куда нам бежать в такие роковые минуты отчаяния и надрыва, куда нам укрыться, как не в ту верную обитель красоты, где всегда много радости и немного забвения, — в тот Божественный град… где хотя бы на краткий миг можно позабыть все распри и ужасы мира, а также и печальный удел, выпавший в мире для нас».

Спасти все, что только можно.

Особый читательский интерес вызывает вопрос о христианском отношении к сказкам, фантастике и иронии. Конечно, в этом литературном жанре нужно быть начеку еще больше, чем в каком-либо ином, поскольку в произведениях этого жанра под вывеской безобидного национального фольклора нередко выступает откровенный шаманизм и фетишизм. Однако, осознавая эту опасность полностью отвергать этот жанр нецелесообразно, поскольку некоторые истины можно эффективно передать лишь с его помощью. Например, дочь писателя У. Годвина Мэри Шелли в 1816 году написала фантастический роман, который прочно вошел в золотой фонд мировой литературы и не утративший своей актуальности до сих пор. Сегодня он даже более актуален, чем был тогда, поскольку затронул щепетильную тему – опасность использования научных достижений во вред человечеству. Подобным образом в романе-антиутопии Джорджа Оруэлла «1984» (1949) изображено будущее мировое общество, переживающее тоталитарный иерархический строй, основанный на изощренном физическом и духовном порабощении людей.

Важно отметить, что Клайв Льюис предпринял написания нескольких своих произведений в этом жанре, умышленно преследуя цель создания противовеса оккультным его формам выражения. Сказочный элемент его «Хроник Нарнии» (1950-1956) был использован с той целью, чтобы защитить людское воображение от деструктивных форм воздействия на него со стороны светских образцов этого жанра. Опираясь на сочинения Дж. Макдональда и Г.К. Честертона, он создал христианскую разновидность фантастики. Лично я рекомендую детям прочесть его «Лев, колдунья и платяной шкаф», в котором евангельская история спасения изображена в весьма доходчивой для детского сознания форме. Большую моральную ценность имеет и фантастическая книга Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес» (1865) и ее продолжение «Алиса в Зазеркалье» (1872).

Основателем христианской аллегорической сказки был Джордж Макдональд. В число близких его друзей входили Джон Раскин и священник Чарльз Лютвидж Доджсон, известный как Льюис Кэрролл, а также Марк Твен, с которым они познакомились во время поездки в Америку в 1872 году, куда Макдональда пригласили с лекциями по литературе. В этот период и появились знаменитые сказки «Золотой ключ» (1867), «На спине Северного Ветра» (1871), «Принцесса и гоблин» (1873) и, позднее, «Невесомая принцесса» (1875), «Принцесса и Курди» (1882). Эти сказки в естественном виде учили детей добру и упованию на Бога. А то, что они делали это не столь напористо, как некоторые проповеди, приносило им как раз честь, а не позор. Разумеется, сказка сказке рознь, поэтому осторожность нужна  и здесь.

Примечательно, что Джордж Макдональд был пастором конгрегационалистской церкви. Правда, его пасторское служение оказалось недолгим: из-за того, что проповеди Макдональда шли вразрез с кальвинистской доктриной о предопределении, ему вполовину уменьшили жалованье. Однако он продолжал отстаивать свое видение мира, считая, что спасение доступно всем и любовь Господня слишком велика, чтобы отстранять кого-то от себя. Это совершенно расходилось с догмами конгрегационалистской церкви, считавшей, что все в мире предопределено и спасутся только немногие праведники.

Из-за недостатка средств, Макдональду пришлось выйти в отставку. Однако, как говорится, «нет худа без добра»: с тех пор он всецело посвятил себя литературе, да так, что вскоре о нем заговорил весь мир. Конечно, духовное богатство сочеталось у него с материальной бедностью: долгое время его семья существовала благодаря денежной поддержке друзей.

Иронией также очень легко злоупотребить, превратив ее из дружественного шаржа или скрытой нравоучительной подсказки в личное оскорбление и превозношение над другими людьми. Очень часто глубокие мысли можно вложить в уста наивного шута, чтобы высказанное в них обличение не задело достоинства того типа людей, которым нужно оказать духовную помощь.

Выше мы отмечали глубокую христианскую религиозность Чарльза Диккенса, однако его перу принадлежат и юмористические произведения. Например, забавные на вид «Очерки Боза» (1836), посвященные обитателям различных слоев лондонского общества, на самом деле преследовали нравоучительные цели. В сентиментальном романе «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1837) также проявились свойственные Диккенсу ирония и сатира, обусловленные верой в доброе начало человека.

Наконец, нужно сказать пару слов о приключенческой прозе. Хотя моральные уроки в этом жанре содержатся в незначительном количестве, зато поощряется мужество, находчивость, смелость, расширяются конкретные познания, достигается высокий уровень общей эрудиции. Например, всем широко известна трилогия Жюль Верна, в которую входят произведения «Дети капитана Гранта» (1868), «Двадцать тысяч лье под водой» (1870) и «Таинственный остров» (1875). В ней описана попытка создания жизни без кровавых войн и распрей. Взаимная выручка, дух товарищества помогают героям этой трилогии выжить в самых тяжелых условиях. Капитан Немо отдает свои огромные богатства тем, кто желает создать общину, в которой воцарится равенство и дружба. К этому жанру можно отнести и серию романов, созданных Фенимором Купером и описывающих колонизацию Северной Америки европейцами с позиций светского (морального) гуманизма. Также здесь следует отметить такие произведения Марка Твена, как «Приключения Тома Сойера» (1876) и «Приключения Гекльберри Финна» (1884), а также пародию на историческую повесть под названием «Принц и нищий» (1882).

Детективный и документальный жанры необходимо использовать христианам с предельной осторожностью, стараясь отбирать романы с явным моральным (если отсутствует духовный) компонентом. При этом важно отметить, что чтение этой литературы детям должно сопровождаться необходимыми пояснениями о том, что неверующие люди недооценивают евангельский путь борьбы со злом, подразумевающий использование силу слова, а не силу оружия. Поэтому дети должны знать, что христиане, осуждая несправедливость, не призывают народ к насилию над виновными (мести, революции и террору). Их идеал — не воин типа английского короля Ричарда Львиное Сердце, а примиритель типа борца за права негров, баптистского пастора Мартина Лютера Кинга. Поэтому в содержании таких романов существует данный недостаток, который следует восполнять специальными пояснениями, заимствованными из литературы пацифистского направления (Генри Торо, Лев Толстой, Махатма Ганди, Мартин Лютер Кинг и другие).

Христиане вправе заимствовать у неверующих людей все, что только можно использовать для славы Божьей. Сказанное относится как к литературе, философии, технике и искусству, так и к скрытому в их глубине смыслу или сущности – вопросу спасения. Дело в том, что Сам Бог спасает в природе грешника все, что только можно спасти. Это разумеется, не гордость или заслуги человека, а смирение или выражение его нужды в Боге. Именно забота о сердце грешника, т.е. его личности, подвигла Иисуса Христа на крест, иначе Он бы заплатил столь высокую цену за полное духовное ничтожество. Поэтому Бог не все отвергает в грешнике, но ожидает от него покаяния и веры, которые подлежат преображению и включению в новую его природу.

Такой мастер мистических фальсификаций, как Конан Дойл произнес во время своей тяжелой предсмертной болезни следующее: «За всю жизнь мою у меня было много приключений. Но самое сильное и удивительное ждет меня теперь». Некоторые исследователи его творчества называют эти слова шуткой, но в них заложен вполне здравый смысл: жизнь за гробом по существу только начинается. Литература должна служить моральным путеводителем, но мораль без религии, как птица без крыльев.

Тому же автору принадлежат такие слова: «Когда в 1882 году я завершил свое медицинское образование, то, как и большинство молодых врачей, оказался убежденным материалистом во всем, что касалось человеческой участи. Но в то же время я никогда не переставал быть и ревностным теистом, поскольку, на мой взгляд, никто еще не дал ответа на вопрос, заданный Наполеоном звездной ночью во время египетского похода профессорам-атеистам: «Скажите-ка, господа, кто создал эти звезды?». Ведь если сказать, что Вселенная была создана непреложными законами, то это лишь вызовет другой вопрос: «Кто же создал эти законы?». Я, конечно же, не верю и никогда не верил в человекоподобного Бога, но верю в Разумную Силу по ту сторону всей деятельности природы — Разум столь бесконечно сложный и великий, что мой ограниченный ум не может постичь о нем ничего, кроме самого факта его существования». Поэтому под увлечением Дойла спиритизмом можно усматривать  подспудный религиозный поиск, пусть и оторванный от традиционных христианских представлений.

Путь к Богу неверующих людей сложен и сопряжен с различными проблемами, поэтому христиане призваны помочь им найти выход, но не путем конфронтации. Честертон вспоминает в своем «Вечном человеке»: «Я был язычником в двенадцать лет, полным агностиком — в шестнадцать и просто не могу себе представить, чтобы кто-нибудь перевалил через семнадцать, не задумавшись над таким простым вопросом. Конечно, я питал смутное почтение к отвлеченному творцу и немалый исторический интерес к основателю христианства. Я считал Его человеком, хотя и чувствовал, что даже в этом виде Он чем-то лучше тех, кто о Нем пишет. Их я читал — во всяком случае, я читал ученых скептиков; а больше не читал ничего, то есть ничего о христианстве и о философии. Правда, я любил приключенческие книжки, которые не отступают от здравой и славной христианской традиции; но этого я не знал. Я не читал тогда апологетов, да и сейчас читаю их мало. Меня обратили не они».

Что же обратило этого писателя к Богу? Как ни удивительно, но это был скептицизм, т.е. критика Бога: «Гексли, Герберт Спенсер и Бредлоу посеяли в моем уме первые сомнения. Наши бабушки не зря говорили, что вольнодумцы будоражат ум. И верно, они его будоражат. Мой ум они совсем взбудоражили. Начитавшись рационалистов, я усомнился в пользе разума; кончив Спенсера, я впервые задумался, была ли вообще эволюция; а когда я отложил атеистические лекции Ингерсолла, страшная мысль пронзила мой мозг. Я был на опасном пути». Оказывается, прийти к Богу можно даже как говорится «от противного», т.е. изучая атеизм и видя его бесполезность.

Примечательно, что именно чтение нужной литературы помогло Честертону выбраться из мировоззренческих и богословских тупиков: «Я знал евангельский парадокс о щеке; знал, что священники не сражаются; словом, сотни доводов подтвердили, что христианство пытается превратить мужчину в овцу. Я читал это, верил и, не прочитай я ничего другого, верил бы и сейчас. Но я прочитал и другое. Я перевернул страницу моего агностического Писания, и вместе с ней перевернулся мой мозг. Оказывается, христиан надо было ненавидеть не за то, что они мало борются, а за то, что они борются слишком много. Как выяснилось, именно они разожгли все войны. Они утопили мир в крови. Только что я сердился на то, что христиане никогда не сердятся. Теперь надо было сердиться, что они сердятся слишком много, слишком страшно; гнев их затопил землю и омрачил небо. Одни и те же люди обличали кроткое непротивление монахов и кровавое насилие крестоносцев. Несчастное христианство отвечало и за то, что Эдуард Исповедник не брал меча, и за то, что Ричард Львиное Сердце его взял. Мне объясняли, что квакеры — единственные последовательные христиане, а резня Кромвеля или Альбы — типично христианское дело».

Честертон понимал, что, несмотря на греховность неверующих людей, они нуждаются в Божьей помощи, и, если они сами не могут прийти к Богу, нам нужно помочь им это сделать. Грешник – это потерянная ценность, которую нужно возвратить Богу: «Когда христианин думает о себе, у него достаточно причин для самой горькой правды и самого беспощадного уничижения. Реалист или пессимист может разгуляться вволю. Пусть зовет себя дураком или даже проклятым дураком (хотя здесь есть привкус кальвинизма); только пусть не говорит, что дураки не стоят спасения. Пусть не говорит, что человек — вообще человек — ничего не стоит. Христианству и тут удалось соединить несоединимое, соединить противоположности в самом сильном, крайнем виде. Себя самого надо ценить как можно меньше, душу свою — как можно больше». Итак, Бог ценит в грешнике страдающую от грехов душу, если она это понимает и ищет выхода из создавшегося тупика.

Бесспорно, христианское видение лучше самого морального светского, но даже частичная истина все равно остается истиной, поэтому радикальной конфронтации между ними можно и нужно избегать. Хотя способность неверующих людей сопротивляться социальному и моральному злу весьма ограничена, однако, по крайней мере, лучшее из светского литературного наследия содержит в себе некоторую пользу (пусть даже исключительно в виде формулировки проблемы, которую не в силах решить). А это уже оправдывает разумное использование соответствующей светской литературы.

«Истинному писателю, независимо от того, признан он миром или нет, всегда свойственна святость: он – свет мира, он его служитель; он ведёт сквозь тьму, подобно священному огненному столпу, в его странствии через пустыню времени… Разве писатель не проповедник, наставляющий не один какой-нибудь приход в тот или другой день, но всех людей всех времён и повсюду? Разумеется, весьма важно, чтобы он хорошо исполнял свою должность, невзирая на тех, кто дурно её исполняет», – так характеризовал предназначение писателя английский историк и публицист Томас Карлейль.

Духовное осоление литературы

В данной статье мы попытались показать полезность чтения не только сугубо христианской, но и светской художественной литературы, разумеется, морального направления. Было приведено ряд рекомендаций, как правильно ее использовать, чтобы не повредить ни нам, ни нашим детям. Конечно, мы должны подходить к чтению литературы любых жанров избирательно, даже в пределах творчества одного и того же писателя, чтобы не создать препятствий духовному развитию, особенно детей. Соответственно, важно обращать внимание на воспитательный, а не развлекательный характер содержания каждой книги. Наконец, весьма полезно приобщать себя и других именно к чтению, а не к просмотру художественных фильмов той же тематики, поскольку видеоинформация не способствует интеллектуальному. художественному и моральному развитию в такой же мере, как это делает чтение книг.

Особое внимание читателя мы пытались обратить на приоритет духовного компонента над эстетическим. Мы отмечали, что пророческое предназначение писателя состоит не только в том, чтобы художественно обрисовывать реальности нашей жизни, но и в том, чтобы давать им правильное, евангельское или же моральное, толкование. Считать такой подход руководством к действию нам позволяет пример самой Библии, где описательный момент подчинен дидактическому. Каждый писатель призван давать моральную оценку жизни, а не просто развлекать читателя. Пусть он где-то ошибется, но он будет «стоять или падать» на своем месте, где поставил его Бог.

Нас не должно смущать то, что мы наделяем неким пророческим (проповедническим) даром лучших в моральном отношении из неверующих писателей, поскольку Бог использует в своих целях всех, кто даже немного, неловко или неосознанно приближается к Нему. Об этом говорил Эрнст Хемингуэй так: «Писатель, если он настоящий писатель, каждый день должен прикасаться к вечности или ощущать, что она проходит мимо него». Конечно, такой писатель еще не верит в эту вечность так, как это делают христиане, но, признав существование абсолютных моральных ценностей, которые могут исходить только от Бога, он тем самым становится в лагерь союзников христианства, пусть и не до конца осознавая и понимая сердцевину или центр этой общности.

Подлинный писатель, обеспокоенный судьбой своей эпохи, не может молчать при виде многочисленных превратностей жизни и злоупотреблений властью со стороны высокопоставленных правительственных лиц. Если бы писатели ведущих стран мира находились на своем месте в первой половине прошлого столетия, то можно было бы избежать большинства тех ужасных последствий нацизма и сталинизма, которые буквально породило их молчание. Уроки, извлеченные из печального опыта «мюнхенского» соглашательства или попустительского отношения к бесчинствам мировых узурпаторов, должны быть навечно начерчены не только на страницах учебников по всемирной истории, но и запечатлены в каждом литературном произведении. Рабское преклонение перед силой и внешним авторитетом есть отречение писателя от своего предназначения, поскольку его слово правды сильнее самой жестокой или грозной власти.

В заключительной части своей Нобелевской лекции А.И. Солженицын (1972) писал о силе слова как могущественном оружии следующее: «Скажут нам: что же может литература против безжалостного натиска открытого насилия? А, не забудем, что насилие не живет одно и не способно жить одно: оно непременно сплетено с ложью. Между ними самая родственная, самая природная глубокая связь: насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а лжи нечем удержаться, кроме как насилием. Всякий, кто однажды провозгласил насилие своим методом, неумолимо должен избрать ложь своим принципом. Рождаясь насилие действует открыто и даже гордится собой. Но едва оно укрепится, утвердится, – оно ощущает разрежение воздуха вокруг себя и не может существовать дальше иначе, как затуманиваясь в ложь, прикрываясь ее сладкоречием. Оно уже не всегда, не обязательно прямо душит глотку, чаще оно требует только присяги лжи, только соучастия во лжи. И простой шаг простого мужественного человека: не участвовать во лжи, не поддерживать ложных действий! Пусть это приходит в мир и даже царит в мире – но не через меня. Писателям же и художникам доступно большее: победить ложь! Уж в борьбе с ложью искусство всегда побеждало, всегда побеждает! – зримо, неопровержимо для всех! Против многого в мире может выстоять ложь, но только не против искусства. А едва развеяна будет ложь – отвратительно откроется нагота насилия – и насилие дряхлое падет» (цит. по: Солженицын А.И. Рассказы. М: Современник, 1989, с. 300-301).

Заключение

Выше мы убедились в том, что возможность сотрудничества, пусть частичного и избирательного, между христианской и светской литературой все же является возможной, как утверждал известный французский писатель-католик Франсуа Мориак: «Религия и литература – союзницы, поскольку обе помогают лучше понять человека». Христиане призваны взаимодействовать с лучшими моральными силами общества, чтобы не дать ему опуститься в пагубные сети пессимизма, агностицизма, релятивизма, оккультизма и прочих негативных «измов». И объединить эти усилия может и должна морально ориентированная литература, сочетающая в себе христианское содержание и светское искусство, истину и красоту, пользу и вкус. Создавать ее нужно и важно общими усилиями, т.е. также и неверующими авторами, насколько это им позволят их естественные моральные силы, поддерживаемые универсальной Божьей милостью и силой Духа Святого.

Сегодня мы понимаем, что классическая мировая литература сильно окрашена в христианский цвет, но какое литературное наследие оставит будущему миру наше, современное поколение христиан? Вот тот вопрос, который требует от каждого морально сознательного и особенно христианского писателя мобилизации всех своих сил для достижения этой цели. Нам нужно сделать все возможное, чтобы противостать выхолащиванию духовного и даже морального содержания из современной литературы, поскольку в именно этом состоит наше осоляющее воздействие на мир, как христиан.

1