«Не видя… веруя»

Гололоб Г.А.

«Которого, не видев, любите, и Которого доселе не видя, но веруя в Него, радуетесь радостью неизреченною и преславною» (1 Пет. 1:8).

Нужно ли для веры видение? Апостол Петр считает его необязательным, хотя мы не можем видеть Бога своими телесными глазами как раз по причине наших грехов. По его мнению, веровать в невидимое не только можно, но и нужно. Обращаясь к неверующему Фоме, Иисус сказал: «Блаженны невидевшие и уверовавшие» (Ин. 20:29). Почему же не обязательно видеть, чтобы веровать? Если общеизвестно, что для проявления веры нужно некоторое знание, тогда почему Бог отказывает видению, которое является неотъемлемой частью опытного знания? Неужели для уверования не нужно быть особо просвещенным человеком? Или нам следует признать, что верующий должен совсем отказаться от какого-либо знания?

И здесь нет большой разницы, о каком знании – духовном или земном – идет речь, когда во Христе они были соединены в одно, но одни люди в Него веровали, а другие – нет. Евангелист Иоанн повествует: «Многие из Иудеев узнали, что Он там, и пришли не только для Иисуса, но чтобы видеть и Лазаря, которого Он воскресил из мертвых» (Ин. 12:9). Но увиденное чудо не вразумило их (см. Ин. 12:37). В конце концов, слово «знать» на библейском языке означает именно опытное знание, которое включает в себя видение или личное удостоверение. Стало быть, «знать» в библейском смысле это и есть «видеть», но видеть скорее духовными, а не телесными глазами.

Разговор об условиях проявления человеческой веры в Бога интересен в связи со следующей проблемой. Кальвинисты утверждают, что без особого Божьего изволения человек не может уверовать, однако зачем оно нужно, если Священное Писание утверждает, что Бог желает спасения всем людям (1 Ин. 2:1-2; 1 Тим. 2:4)? Зачем необходимо особое распоряжение Бога, будто Он исключил их сферы Своего внимания и заботы кого-либо из людей? Не является ли это мнение кальвинистов простым игнорированием евангельской вести о возможности спасения для всех людей?

Обе эти проблемы похожи, поскольку для проявления человеком веры, оказывается, не нужны ни дополнительное откровение, ни специальное изволение Бога. Бог предусмотрел это – т.е. спасение каждого человека — задолго до сотворения последнего. Поэтому многое, что нам дано от самой нашей природы, вполне достаточно для уверования. Причем настолько достаточно, что даже грехопадение Адама не застало Бога врасплох. Оно не могло нарушить общий ход событий, определенный Творцом, настолько, чтобы совсем или полностью уничтожить Божьи дары в человеческой природе. Это было бы равнозначно поражению предвечного Божьего плана по спасению всех людей в результате греха Адама. Поэтому грехопадение было допущено Богом с той целью, чтобы подчеркнуть милостивое Его отношение к грешному человеку, которое существовало в Божьей природе всегда. Ниже мы порассуждаем над таким вопросом: «От чего же зависит вера человека?»

Какое знание необходимо для уверования?

Прежде всего, вера человека зависит от проповеди Евангелия. «Как веровать в Того, о Ком не слыхали? Как слышать без проповедующего?» (Рим. 10:14). Рано или поздно, но Божье Откровение настигает каждого человека, приходящего в этот мир (Ин. 1:9; Рим. 2:4; Деян. 17:27). Поскольку Божье Откровение во всей его полноте доступно далеко не каждому человеку, следует признать, что спасительной способностью обладает любая его часть. Например, Авраам не имел полноты познания Божественной истины, но Павел считал его спасенным (Рим. 4:13). Мало того, Павел называет Авраама «отцом всех верующих», включая и язычников: «Так что он стал отцом всех верующих в необрезании, чтобы и им вменилась праведность, и отцом обрезанных, не только принявших обрезание, но и ходящих по следам веры отца нашего Авраама, которую имел он в необрезании»

(Рим. 4:11-12). Иными словами, спасительной является вера в любую степень Божественного Откровения, минимум которого доступ абсолютно всем людям (Рим. 1:19-20; 2:14-15).

Очевидно, что определенное знание необходимо для принятия дара спасения (см. напр. Лк. 8:13; Ин. 4:42; 5:24; 9:35-38; 12:38; Деян. 13:48; 15:7; Рим. 10:14-17; Еф. 1:13; Кол. 1:23; 2 Тим. 1:13; 4:17), но какое именно? Текст 2 Кор. 2:14 исключает необходимость для проявления веры знания гордого, самодовольного и независимого от Бога. О нем мы говорить не будем. Но значит ли это, что для проявления веры не нужно вообще никакого знания? Конечно же, нет, поскольку проповедь Евангелия подразумевает донесение до человека некоторого знания о том, чему он должен верить. Недаром выражение «принять Слово Божье» в Писании имеет тот же смысл, что и слово «уверовать» (см. напр. 1 Фес. 2:13; Евр. 2:3). Это значит, что вера сотрудничает с разумом, как написано: «Но не принесло им пользы слово слышанное, не растворенное верою слышавших» (Евр. 4:2).

Не желаем мы поднимать и вопроса о полноте знания о Боге. В другом месте Павел пишет: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать. Но кто любит Бога, тому дано знание от Него» (1 Кор. 8:2-3). Здесь идет речь о знании полноценном, которое Бог дает уже уверовавшим в Него людям (см. Еф. 1:18). Мы же хотим поговорить сейчас о таком знании, которое необходимо для уверования. И здесь, как утверждает апостол Петр, достаточно лишь некоторого знания. Какого же именно?

На этот вопрос отвечает нам автор Послания к евреям: «А без веры угодить Богу невозможно; ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздает» (Евр. 11:6). Вот тот минимум, в который может и должен верить каждый человек, пришлось ли ему жить во времена Ноя, или сегодня, в джунглях Амазонки, или в цивилизованной Европе. Такова воля Бога (см. «угодить» и «надобно»), чтобы человек обрел спасение посредством проявления им личной веры в существование двух вещей: Единого Творца и Его нравственного (не путать с законом Моисея) закона. Последнее подразумевается в следующих словах апостола Павла: «Ибо когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую» (Рим. 2:14-15).

Здесь важно понять, что вера представляет собой особый род знания, почему Христос говорит неверующим в Него соотечественникам: «Чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи…» (Мк. 2:10; ср. Евр. 11:3). При этом особенность этого знания состоит не в самом факте, в который необходимо верить, а в способе утверждения этого факта. «Я не просто знаю это, я убежден в нем». Стало быть, вера – это знание авторитетное, или заслуживающее доверия. Иными словами, вера есть личная убежденность в существовании чего-то, тогда как обычное или абстрактное знание может быть и чаще всего бывает в реальности сомневающимся.

Недаром автор Послания к евреям определяет веру следующим образом: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11:1). Перевод Иоанна Кассиана уточняет мысль оригинала: «Вера же есть твердое убеждение в том, на что мы надеемся, подтверждение того, чего мы не видим». Здесь лучше видна активность человека. представленная в слове «мы». Мало того, видение даже мешает верованию, как говорит апостол Павел в другом месте: «Ибо мы ходим верою, а не видением» (2 Кор. 5:7). И все же не само видение тому виной, а только самонадеянное возложение упования на него.

Слепота веры

Чаще всего библейское определение веры критикуют за слепой фанатизм: нельзя просто доверять кому-либо. Но разве верующий человек доверяет любому? Он доверяет Богу, Открывшему всем людям Свою волю как в Священном Писании, так и в окружающей их природе. Последняя также содержит в себе некоторое знание о духовных качествах Творца. Апостол Павел был настолько уверен в этом, что написал: «Ибо, что можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им. Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны» (Рим. 1:19-20). Здесь появляется «видимое», но такое, которое свидетельствует о невидимом, опираясь на реальные последствия творческого труда Бога.

Если вера не столько не видит, сколько не нуждается в видимом, в чем же она тогда нуждается? Вера нуждается в авторитете. Стало быть, вера зависит от достоверного знания, причем в том смысле, что недостаток этого знания побуждает человека верить. По этой причине вера обычно вступает в свои права именно тогда, когда разум от них отказывается. Но вера не злоупотребляет ограниченностью возможностей разума, но при всяком удобном случае возвращает ему его права и даже сотрудничает с ним, особенно в той сфере, где он сохраняет свою компетентность.

Обычно разум связывают с необходимостью (чаще всего с логической), а веру – со случайностью или свободой. В нашей жизни все же встречаются сочетания необходимости и случайности. Например, сочетание порядка и исключения из него можно обнаружить в т.н. «темперированном» музыкальном строе. Разбить классическую гамму на двенадцать полутонов невозможно иначе, как растворив один полутон между остальными. Стало быть вера и знание – не враги друг другу, но вера способна продвинуться дальше того места, куда способен довести нас разум.

Итак, вере нужен авторитет, а нам – вера. При этом способность грешника нуждаться в Боге не является заслугой, ведь нуждаться и иметь желаемое в реальности – разные вещи. Слепой не имеет зрения, но желал бы его иметь, даже не обладая желаемым. Многим людям снились полеты в воздухе задолго до изобретения первого аэроплана. Если это так, тогда возникает естественный вопрос: «Можно ли желать, не зная того, что желаешь?» Ответ на этот вопрос имеет условия: если это — незнание полное, то, конечно, нельзя, а если частичное, то вполне можно, поскольку воображение, опираясь даже на недостаток знания, восполнит отсутствующее.

Можно даже сказать, что вера видит, но по-своему, или иначе, чем разум или глаза. В 1898 году выдающийся русский писатель Владимир Короленко написал повесть под названием «Слепой музыкант». В ней описана жизнь слепорожденного мальчика по имени Петр Попельский. В предисловии к шестому изданию повести ее автор писал: «Основной психологический мотив этюда составляет инстинктивное, органическое влечение к свету». Это влечение у слепорожденного мальчика было настолько сильным, что полностью овладело его естеством, характером и поведением, мотивируя использование им творческих усилий на музыкальном поприще. Результат не замедлил себя ждать. Стремление мальчика к музыке начиналось со знакомства с простой сопилкой барского конюха и завершилось профессиональной сценой Киева. Автор этой повести считал данное преображение своего героя естественным следствием его духовного и морального становления.

«Слепой музыкант» — это наиболее значительное произведение Короленко, которое переиздавалось при его жизни 15 раз. В 1898 году при его переиздании автор ввел знаковые для повести эпизоды: встреча со слепыми звонарями и уход Петра из дому с нищими. Сцена со слепыми звонарями записана писателем в 1890 г. «с натуры» во время посещения Саровского монастыря. Эта встреча убедила юношу в том, что слепые просто обречены на ропот, и он снова впал в длительную депрессию. Петр духовно прозрел только тогда, когда «сумел напомнить счастливым о несчастных», забыв о своих эгоистичных страданиях.

Короленко едва ли не первым в литературе поднимает проблему инвалидов, которая становится действительно актуальной только в 21 веке. В этой повести фактически нет отрицательных персонажей. Хотя об отце Петра написано мало, он все же проявляет о нем свою заботу, хотя и в значительно меньшей мере, чем это делает его мать. Брат мамы, дядя Максим – безногий инвалид — находит смысл своей жизни в воспитании племянника. И, наконец, автор описывает соседскую дочь Эвелину как натуру, просто предназначенную для заботы о чужом горе. Находясь в таком окружении слепорожденный юноша, все же ропщет на свою судьбу, но, в конечном счете, «прозревает», принимая свое страдание как терпимое.

Автор первоначально испытывал некоторое сомнение относительно того, может ли мечта не только о недостижимом, но и о неизвестном определять реальное существование инвалида. В Предисловии шестого издания своей повести Короленко писал следующее: «По мнению возражающих, этот мотив (инстинктивное влечение к свету) отсутствует у слепорожденных, которые никогда не видели света и потому не должны чувствовать лишения в том, чего совсем не знают». Подробнее он рассуждает об этом в одном из своих писем: «Мне говорили часто и говорят еще  теперь, что человек может тосковать лишь о том, что он испытал. Слепорожденный не знал света и не может тосковать по нем. Я вывожу это чувство из давления внутренней потребности, случайно не находящей приложения. Концевой аппарат испорчен — но весь внутренний аппарат, реагировавший на свет у бесчисленных предков, остался и требует своей доли света».

Конечно, Короленко выдвигает свой вариант обоснования мнения о том, что желать можно и без четкого представления о желаемом или без полноты такого представления. Когда мы имеем потребность в чем-то, то мы можем видеть это, если не у себя, то у других людей. Слепорожденный же не имеет никакого представления о свете и видимом благодаря ему мире. Но как жить в таких обстоятельствах? Дядя Петра, Максим, рассуждал так: «Не малодушно ли извиваться в пыли, подобно раздавленному червяку; не малодушно ли хвататься за стремя победителя, вымаливая у него жалкие остатки собственного существования» (Короленко В.Г. Повести и рассказы. М.: Художественная литература, 1978, с. 210). Если нельзя изменить обстоятельств, нужно к ним приспособиться. Этот урок своего дяди Петр понял не сразу.

Максим говорил матери Петра, Анне Михайловне: «У него пока есть все шансы развить остальные свои способности до такой степени, чтобы хотя отчасти вознаградить его слепоту. Но для этого нужно упражнение, а упражнение вызывается только необходимостью. Глупая заботливость, устраняющая от него необходимость усилий, убивает в нем все шансы на более полную жизнь» (там же, с. 211). Тоска по видению так овладела Петром, что он воспротивился такому перевоспитанию. Но слова Максима хорошо иллюстрируют духовную нужду человека в Боге: смысл жизни каждого человека состоит в духовном совершенствовании, но последнее невозможно без упражнений, а упражнения – без мотивации. Вот почему основным условием спасения в Новом Завете является добровольная потребность в нем. Понятно, что это — усилия сознания человека, а не внешней его деятельности, к спасению не имеющие прямого отношения.

Основная проблема Петра состояла не в том, что он не мог приспособиться к своему недостатку, и не в том, что это можно было сделать только самостоятельным путем, а в том, что он не имел надлежащей мотивации. Его волю пленила или парализовала тоска или осознание безысходности его положения. Эта тоска не позволяла ему делать то, что он был в состоянии делать, несмотря на свой коварный недуг. И в то же время в нем дремали другие способности – музыкальные, связанные уже не со светом, а со звуком, не с видением, а со слышанием. Именно эти звуки «знакомили (его) с новыми явлениями невидимого мира». Благодаря им он мог «видеть» невидимое и таким путем познавать окружающий его мир.

Мог ли он видеть что-то во снах? Этого мы не знаем, поскольку его «видение» могло происходить иначе, чем у нас. Говоря языком физиков, его слуховые восприятия могли преобразоваться в видимые — лишь для него одного, подобно тому, как человеческая речь может быть записана и переведена на электромагнитный язык радиоволн. Отсюда его попытки понять свет через звуки: «Это были звуки, которые оживали, принимали формы и двигались лучами» (там же, с. 301). Понять этот язык ему было трудно так же, как не могла Анна Михайловна уловить мелодичность украинской песни конюха Иохима.

Впрочем, эта женщина хорошо понимала тот факт, что «мы часто грустим о невозможном» (там же, с. 248). Нам так хочется обнаружить это невозможное, хотя бы в каком-то приближении или подобии. И Петр нашел это подобие в музыке. «Да, он прозрел… На место слепого и неутолимого эгоистического страдания он носит в душе ощущение жизни…» (там же, с. 305). «Это была тьма на фоне яркого света, напоминание о горе среди полноты счастливой жизни» (там же, с. 304).

Я пожелал познакомить читателя с этой повестью только по той причине, чтобы позволить ему лучше понять тот факт, что в душе каждого человека заронена тоска по неизведанному его чувствами и даже отчасти по неизвестному для его разума. Почему «отчасти по неизвестному»? Хотя слепорожденный и не видит света, он может чувствовать его тепло. Разумеется, тепло не может полностью заменить собой свет, но оно представляет собой его неотъемлемую часть, и потому является достаточным основанием для убеждения в существовании этого света, а значит и для убеждения в необходимости его поиска. «Слух его чрезмерно обострился; свет он ощущал всем своим организмом, и это было заметно даже ночью: он мог отличать лунные ночи от темных…»

(там же, с. 286).

Физическая слепота – это недостаток, но не полное отсутствие познания или света. «Его душа была цельная человеческая душа, со всеми ее способностями, а так как всякая способность носит в самой себе стремление к удовлетворению, то и в темной душе мальчика жило неутолимое стремление к свету» (там же, с. 248). Нечто подобное происходит и с духовной слепотой неверующих людей: подспудно они осознают, что вера им нужна, что Бог существует, что Он однажды спросит, как человек воспользовался той свободой и теми возможностями, которые ему были даны свыше. Они не переживают тех духовных отношений с Богом, которые имеют верующие люди, но они вполне способны искать их, т.е. желают иметь их — по косвенным признакам. Скажем больше, именно духовная слепота грешника требует его прозрения. Без осознания своей греховности он не нуждался бы в Божественной благодати прощения.

Нужна ли вера уже уверовавшему?

Кальвинисты убеждены в том, что вера, приходящая от Бога, имеет безусловный характер. Это значит, что она находит на человека таинственно и независимо от его сознания. Правда, он может ее переживать, но в реальности это — не его личная вера, а вера, внедренная в его сознание извне Богом. И этот процесс внедрения веры они называют «возрождением». Раньше ты был мертв, а теперь ожил. Как результат такого представления, одноразового проявления такой веры достаточно на всю жизнь. Это как фиксирующая свое положение кнопка: раз нажал и достаточно.

Тем не менее, весьма опасно сравнивать духовное возрождение с физическим, поскольку Бог спасает грешника не как головешку из костра, а как сознательную личность, от которой ожидается некоторое встречное движение к Нему. Веру же, как и верность, нельзя просто дать человеку, как обычный дар. Вера – это результат личных отношений, а не внешних воздействий. Поэтому вера – это то, что Бог ожидает от нас, а не дарует нам. Поэтому она и является одним из спасительных условий вместе с покаянием (Мк. 1:15; Деян. 20:21). Поэтому вера в библейском смысле похожа скорее на пружинящую кнопку, которую нужно удерживать в нажатом положении постоянно.

Апостол Павел писал об условности спасения следующее: «Если только пребываете тверды и непоколебимы в вере и не отпадаете от надежды благовествования, которое вы слышали, которое возвещено всей твари поднебесной» (Кол. 1:23). Стало быть, вера – это не просто момент вступления в такие отношения с Богом, за которым ее полномочия заканчиваются, а постоянное условие, на котором это спасение стоит или падает. Иными словами, условный характер спасения означает, что спасение не только обретается на пути соблюдения определенных условий, но и сохраняется в последующее время. Верит человек Господу – значит он спасен, перестал – значит уже отверг свое спасение. И хотя Бог не так быстро отказывается от человека, как человек от Бога, все же когда-то это происходит, поскольку Бог не принуждает к спасению (см. напр. Мф. 23:37; Деян. 13:46; Откр. 3:20).

Поэтому веру нужно «сохранять» и «удерживать» христианину, чтобы оставаться спасенным. «Они отломились неверием, а ты держишься верою: не гордись, но бойся» (Рим. 11:20). «Напоминаю вам, братия, Евангелие, которое я благовествовал вам, которое вы и приняли, в котором и утвердились, которым и спасаетесь, если преподанное удерживаете так, как я благовествовал вам, если только не тщетно уверовали» (1 Кор. 15:1-2). «Дом же Его — мы, если только дерзновение и упование, которым хвалимся, твердо сохраним до конца» (Евр. 3:6). Как видим, автор Послания к евреям не стыдился «хвалиться» упованием на Бога, тем самым подражая апостолу Павлу, который считал веру вмененной христианину праведностью (Рим. 4:3, 5). «Знаю твои дела, и что ты… содержишь имя Мое, и не отрекся от веры Моей…» (Откр. 2:13). «Ты не много имеешь силы, и сохранил слово Мое, и не отрекся имени Моего» (Откр. 3:8).

Особенно много об этом говорится в двух посланиях Павла к Тимофею. «Но для того я и помилован, чтобы Иисус Христос во мне первом показал все долготерпение, в пример тем, которые будут веровать в Него к жизни вечной» (1 Тим. 1:16). «Имея веру и добрую совесть, которую некоторые отвергнув, потерпели кораблекрушение в вере» (1 Тим. 1:19). «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного» (1 Тим. 5:8). «Подвизайся добрым подвигом веры, держись вечной жизни, к которой ты и призван, и исповедал доброе исповедание перед многими свидетелями» (1 Тим. 6:12). «Держись образца здравого учения, которое ты слышал от меня, с верою и любовью во Христе Иисусе» (2 Тим. 1:13). «Держись правды, веры, любви, мира со всеми призывающими Господа от чистого сердца» (2 Тим. 2:22). «Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил» (2 Тим. 4:7).

По этой же причине в спасительной вере нужно «пребывать». «Верующий в Сына имеет жизнь вечную, а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем» (Ин. 3:36). «И не имеете слова Его пребывающего в вас, потому что вы не веруете Тому, Которого Он послал» (Ин. 5:38). «Проповедав Евангелие сему городу и приобретя довольно учеников, они обратно проходили Листру, Иконию и Антиохию, утверждая души учеников, увещевая пребывать в вере и поучая, что многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие» (Деян. 14:22). «И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1 Ин. 4:16). «И вас, бывших некогда отчужденными и врагами, по расположению к злым делам, ныне примирил в теле Плоти Его, смертью Его, чтобы представить вас святыми и непорочными и неповинными пред Собою, если только пребываете тверды и непоколебимы в вере и не отпадаете от надежды благовествования, которое вы слышали, которое возвещено всей твари поднебесной, которого я, Павел, сделался служителем» (Кол. 1:21-23).

Одним словом, вера не приходит к нам ниоткуда, или внезапно для нас. Она является реакцией человека на проповедь Евангелия, имея постоянный, а не кратковременный характер. Веру нельзя накопить про запас. Это ежедневное питание или вдыхание воздуха, которое не допускает перерывов или отдышек. Мы должны верить постоянно, чтобы жить духовной жизнью. Поэтому прекращение веры равнозначно прекращению духовного питания или дыхания. Нельзя выучить Библию и забыть о ней, как нельзя помолиться Богу один раз и навсегда. Поэтому мы не верим в кальвинистский тезис «спасен однажды – спасен навсегда» в безусловном его смысле. Да, мы спасены навсегда, но на постоянном условии «всегдашней» веры. Таково наше «вечное» спасение, всегда предполагающее «вечность» или непреходящий характер нашей веры.

Заключение

Итак, поиск грешником «невидимого» Бога является его природной способностью, только ограниченной грехопадением первых людей, но не исчезнувшей полностью. Можно было бы даже сказать, что «образ Божий» в грешном существе исчез, но не бесследно. Правда, его следы сохранились лишь в сознании человека, но здесь они все же сохранились, хотя и не сохранились в его поступках (Рим. 7:18-19). Эти следы проявляются в сильно осознаваемой неудовлетворенности каждого грешника его наличным существованием и в слабо ощущаемой им же потребности в чем-то более возвышенном, чему он даже не в состоянии найти аналогов в «этом» мире.

Конечно, эта вера пока еще не может его спасти, для чего должна встретиться с Божественным («особым») призывом, или, по выражению евангелиста Иоанна, с «влечением Отца». Но она является залогом его будущего полноценного уверования и раскаяния, что единственно может удовлетворить требования Божьей любви, чтобы даровать ему спасение. Таким образом, невидимость Бога, обусловленная нашей греховностью, не является помехой для проявления каждым грешником его личной веры.