Честность в диалоге между богословием и наукой
Гололоб Г.А.
Современные христиане часто задаются вопросом о том, как им относиться к науке, однако есть и другая постановка вопроса: «Как ученым относиться к Библии?» С виду кажется, что постановка этих вопросов одинакова по своему содержанию, однако ожидания разные. Многие христиане хотели бы сделать так, чтобы ученые их просто не беспокоили своими вопросами, критикой или претензиями. Однако рано или поздно им приходится сталкиваться со всем этим, не понимая того, что проблема заключена не в частных мнениях различных ученых, а в науке как таковой.
Когда мы сталкиваемся к резонным (не каверзным) вопросом, как нам себя вести, если у нас нет на него ответа? Это весьма неудобное положение, которого нам всем действительно хотелось бы избежать. Но такого рода бегство от решения наших проблем только подтверждает нашу несостоятельность. Другой реакцией на тот же вопрос может быть скромный ответ: «Я не готов на него ответить сейчас, но убежден, что этот ответ все же существует». Это более честная и, разумеется, наиболее приемлемая в таких ситуациях позиция. Поскольку сама наука не стоит на месте, часто бывает так, что неизвестное сегодня становится объяснимым завтра.
Целью этой статьи является желание ее автора побудить христиан не относиться к ученым как к своим врагам, но попытаться понять их сомнения, чтобы суметь их развеять с Божьей помощью. В отличие от них, христиане убеждены в том, что Бог Библии не может противоречить Богу творения, поскольку это — один и тот же Бог. Это понимание должно побудить нас научиться терпеливо выслушивать мнение ученых о Библии и задуматься над тем, что же нам мешает посмотреть на Библейское Откровение их глазами. Никаких проблем это не вызовет, а лишь только утвердит нас на выбранном пути, которым является доверие Библии как Слову Творца этого мира.
Ошибки в Библии?
«Есть ли в Библии ошибки?» – вопрос этот стал настоящим испытанием на честность для богословов, придерживающихся строгой позиции библейского фундаментализма. Конечно, представители этого направления в богословии признают, что в Священном Писании есть некоторое число описок или ошибок, умышленно или неумышленно созданных переписчиками, но отрицают то положение вещей, что эти ошибки имелись в тексте оригинала.
Однако для нас, людей, пользующихся библейским текстом далеко не в оригинале, это объяснение не слишком-то вдохновляет доверять дошедшему до нас тексту Библии, да к тому же еще и в переводе на родной наш язык. Что же нам делать с этими ошибками? Означают ли они крах общехристианского упования на то, что Библия есть Слово Божье, сохраненное для нас Божественным провидением, или же у христиан существует возможность избежать такого вывода?
Автор этих строк впервые задался этим вопросом при следующих обстоятельствах. Читая содержимое текста Иер. 27:1, он увидел внизу страницы примечание: «Седекия». Оказывается, вместо слова «Седекия» в текст оригинала был вставлен «Иоаким». На тот момент я даже не знал, каким образом создаются такого рода ошибки, но задумался о самом факте их нахождения в тексте оригинала. В данном случае, обнаружить данную ошибку не составило большого труда, поскольку слово «Иоаким» не соответствовало контексту (см. 27:4, 12, 20; 28:1). Разумеется, это не была ошибка самого библейского автора, однако мы об этом никогда бы не узнали, если бы доверяли только букве, а не общему смыслу Писания. Еврейские законники по этой причине стали сопровождать свои издания Библии примечанием: «Написано (так), читай (так)».
Важно отметить, что такого рода ошибок в Ветхом Завете еще больше, чем в Новом, но обнаружить их сложнее, поскольку в оригинальном тексте еврейской Библии огласовки (обозначения гласных звуков) появились лишь в Средние века. Распространенные ошибки переписчиков (при работе над согласными, составляющими корни слов) текстологи сводят к следующим:
1) Замена букв или слов на похожие (по написанию или произношению) буквы или слова (в последнем случае возможно и введение синонимов);
2) Пропуск букв или слов;
3) Перестановка двух соседних букв или слов;
4) Дублирование (повторное написание однотипных) букв, целых слов или их частей (начало или концовки);
5) Новые комбинации слов из слияния окончания предыдущего слова с началом последующего;
6) Неудачные исправления ошибок предыдущего переписывания;
7) Добавление отдельных слов или целых фраз в целях приспособления содержания текста к принятым нормам понимания затронутой в нем темы (в последнем случае также и ввод в сам текст комментариев, поданных на полях).
При этом решающее значение текстологи отдают семантике каждого слова и его синтаксическому месту в конкретном предложении, а также контексту и лексическому составу слов, используемых автором в данном или в других написанных им текстах.
На данный момент нас не интересует способ попадания в текст Библии такого рода ошибок. Очевидно, что все они принадлежат переписчикам. Вопрос в другом: каким образом мы можем быть уверены в том, что дошедший до нас текст не искажен, по крайней мере, в достаточно опасной мере? Выше мы уже отмечали, что обращение к библейскому контексту позволяет избежать такой опасности. В других случаях приходится использовать контекст лингвистический или исторический, т.е. выходящий за пределы самого текста Библии. Тем не менее, сделать такой анализ не всегда по плечу рядовому верующему. Как же пользоваться Божьей Книгой простолюдину?
К счастью, отдельная буква влияет на смысл относящегося к ней слова далеко не всегда, практически в большинстве случаев. Каждый текстолог, работающий с оригинальным текстом, знает несколько способов проверки правильного написания похожих друг на друга букв, если ему придется усомнится в правильном понимании смысла какого-либо слова. Если учесть, что на иврите не было (да и сейчас не всегда есть) какого-либо обозначения на письме гласных звуков, мы поймем, что евреи давным давно научились узнавать правильный смысл, не опираясь на точный состав произносимых им слов.
Однако ошибка в гласной не менее важна, чем ошибка в согласных буквах (звуках). Да, это верно, однако все претензии по несовершенству языка мы должны отнести к Богу. Только Ему известно, почему Он решил использовать в качестве носителя Своей вести именно еврейский язык, а не какой-либо другой. Равным образом, лишь от Него следует ожидать ответа и на вопрос о необходимости использования столь несовершенных посредников, как переписчики. Например, могли же Священное Писание копировать ангелы, каждый раз доставляя его с неба людям, когда предыдущие копии оказывались непригодными к использованию. Наконец, является естественным и вопрос: «Почему Богу потребовалось предоставлять людям рукописи со Своим Словом на столь плохом материале (например, в современный век люди научились делать не только точные, но и долговечные копии)?»
Список этих недоумений, при желании, легко можно и продолжить, однако делать это незачем. Задаваться этими вопросами все равно, что пытаться заставить Бога действовать всегда и во всех случаях лишь сверхъестественными средствами, тогда как очевидно, что Он предпочитает использовать их совместно и согласно с естественными условиями, а не вопреки им. Намного более благоразумно задаться вопросами другого рода, а именно: Насколько велик размер последствий совершения этих ошибок? И с какой целью Бог мог допустить их появление в библейском тексте? Поиском ответов на эти вопросы мы и попытаемся заняться ниже.
Насколько серьезны библейские ошибки?
Для любого здравомыслящего человека вопрос этот является резонным: «Стоит ли поднимать шум из-за двух-трех процентов разночтений в оригинальном тексте Нового Завета?» Действительно, по сравнению с другой древней литературой — это мизер, который не учитывает ни один текстолог, но в случае с разночтениями в библейском тексте все обстоит иначе: фундаменталисты и либералы здесь сошлись не на жизнь, а на смерть. Первые отрицают нахождение таких ошибок в оригинальных текстах Библии (для Ветхого Завета и для Нового соответственно), вторые настаивают не только на этом, но и вообще считают многие библейские повествования творческим вымыслом древних писателей, отказывая в историчности таким событиям, как творение, грехопадение, исход из Египта, или таким личностям, как Адам, Ной, Моисей.
Но разве признание только одной ошибки переписчика достаточно для того, чтобы свести на нет весь общехристианский догмат о непогрешимости Писания? Все зависит от того, как понимать саму непогрешимость Писания. Будучи Словом Божьим, прежде всего, в духовных вопросах, Библия претендует на буквальную непогрешимость именно в этих вопросах. Для научных вопросов Бог приготовил другое Откровение, которое в богословии значится «Общим». Каждое из них должно заниматься собственным делом.
Кроме того, непогрешимость Библии имеет прямое отношение лишь к смыслу текста, а не к каждой отдельно взятой его букве, поскольку буква, взятая вне контекста, имеет лишь значение, но не смысл. А если это так, тогда отдельные описки и ошибки не в состоянии существенным образом повлиять на смысл Писания, поскольку достаточно легко обнаруживаются средствами текстологии. Стало быть, проблема частных ошибок проходит мимо боговдохновения общего смысла Библии.
Данное обстоятельство следует воспринимать в свете того факта, что наш Бог предпочитает вести Себя далеко не так, как это нам бы хотелось Ему приписать. Нам бы хотелось, чтобы текст оригинала дошел до нас. Нам бы хотелось, чтобы ни один переписчик не совершил ошибки. Нам бы хотелось, чтобы не совершил ошибки ни один переводчик. Но Бог допустил все это в известных лишь Ему целях. Каких? Возможно, чтобы мы не злоупотребляли почитанием самого Писания в ущерб необходимости его практического исполнения.
Этот вопрос чем-то напоминает другой, очень похожий на этот: «Почему Бог допускает зло во вселенной?» Ответ на этот вопрос таков: «Бог слишком хорошо воспитан, чтобы просто отвечать злом на зло?» Одним словом, нам никогда нельзя забывать о том, что Бог всегда готов удивить нас Своей необъятной мудростью, мало напоминающей нашу. И чем Он умнее и могущественнее, тем способен идти на больший риск.
Основным следствием, исходящим из того факта, что в тексте Библии имеются ошибки, является следующее утверждение: более поздние рукописи содержали большее количеств ошибок переписчиков, чем более ранние. Это значит, что варианты текста Библии, возникшие (переписанные) в более позднее время, являются менее достоверными, чем возникшие ближе ко времени появления оригинала. На этом принципе основан отбор тех рукописей библейского текста (в частности Нового Завета), который получил сегодня название «критического» текста Нового Завета.
Соответственно более поздние версии Священного Писания должны быть (и оказались в действительности) больше по объему, чем первоначальные, ведь переводчики не только переписывали текст, но и пытались объяснить различные его места, трудные для понимания. Такие объяснения помещались ими на полях рукописей в виде комментариев, но последующие переписчики, не зная происхождение этих комментариев, вносили их в основной текст (см. напр. Ин. 5:4 в оригинале).
По поводу значения т.н. «критического» текста Нового Завета (для Ветхого Завета такого текста пока еще не существует) в евангельской среде ведутся споры. Богословы фундаменталистского направления ставят под сомнение его ценность, поскольку ранние рукописи представляют собой менее упорядоченный текст, чем более поздние. На этом основании они делают прямо противоположный вывод: возможно, ранние рукописи были испорчены первыми еретиками, так что доверять им нельзя. Однако даже еретики не могли сократить или упростить текст, но могли снова-таки его лишь увеличить или усложнить, только в свою сторону.
Либеральные же богословы считают ценность «критического» текста неоспоримой, однако делают из этого факта странный вывод об отсутствии какого-либо богодухновения Писания. Кроме того, поскольку данное положение открывает возможность создания новых переводов Священного Писания, они «под этот шумок» пытаются внести в текст собственные представления. Среднюю позицию между ними занимают неоевангельские церкви, которые пытаются избежать недостатков обеих предыдущих подходов. Но как им удается этого достигнуть?
Кто же первым начал исправлять текст Библии?
Разумеется, если бы дело ограничивалось лишь переписыванием текста Библии, а не также и его исправлением, то никаких бы проблем от этого не возникало. Поскольку же переписчики иногда позволяли себе изменять библейский текст в целях получения более ясного смысла, возникала опасность совершения умышленных ошибок в случае некомпетентности этих переписчиков. Например, такого рода ошибка была замечена в тексте Быт. 18:22, где в масоретской версии утверждается то же, что и в Синодальном переводе: «И обратились мужи оттуда и пошли в Содом; Авраам же еще стоял пред лицем Господа» (Быт. 18:22).
Однако текстологи нашли среди множества древних рукописей еврейского Священного Писания вариант, по их мнению, более достоверный: «… но Господь же еще стоял пред лицом Авраама». Смысл нового содержания этого стиха таков: несмотря на то, что мужи те ушли, Господь остался. Смысл же знакомого нам содержания вообще трудно уловим: мужи уже ушли, а Авраам провожал их долго, на что, возможно, Господь обратил Свое внимание и вернулся.
Очевидно, что контекст свидетельствует в пользу новой версии содержания, а это означает, что в текст было внесено изменение. Но с какой целью? Если мы не дадим объяснения этому факту, тогда нельзя исключить вероятность и обратного хода мысли: какой-то переписчик просто перепутал между собой действующих лиц случайно, а это значит, что исконный текст не содержал этой ошибки. Объяснение это просто: масоретские комментаторы посчитали унизительным, чтобы Бог стоял перед лицом Авраама.
Воспринимая эту возможность в новозаветном смысле, мы, однако, не можем сказать того, что на такое унижение Бог не способен в принципе. Да, и в самом еврейском тексте Писания разве мало подтверждений тому, что был вынужден переносить Бог по причине человеческих грехов? Сколько раз Он унижался до того, чтобы вместо выдвижения простого требования просить или умолять о покаянии, о вразумлении, об обращении злых сердец и ушей к Его спасительному призыву? Этих мест Писания просто не счесть. Стало быть, мы имеем дело с попыткой облагородить библейский текст с невинной «благочестивой» целью. К сожалению, этот случай далеко не единственный в Писании.
Впрочем, нельзя исключить и возможность того, что библейский текст попытались исказить не почитатели, а злоумышленники, правда, трудно признать, как после этого такой текст мог почитать кто-либо из истинных верующих (евреев или христиан). Тем не менее, голоса в пользу данного мнения все же раздаются, особенно со стороны тех, кто не желает видеть в тексте Библии т.н. «благочестивых» ошибок. По этой причине возникло убеждение о том, что ошибки такого рода возникли в результате умышленной деятельности таких еретиков, как гностики. Хотя нам кажется странным, чтобы враги истинной веры были способны «облагораживать» библейский текст с целью его дискредитации, мы все же рассмотрим и эту возможность.
Не многие исследователи обращают внимание на тот факт, что первые изменения библейского текста осуществили не гностики, и не александрийские христиане, якобы оказавшиеся под их влиянием, но основатель антиохийской богословской школы Лукиан Антиохийский (ум. 312). Именно он сделал первую редакцию оригинальных рукописей Нового Завета своего времени, создав совершенно новый текст, из-за своей популярности получивший название «текст большинства» или «византийский тип текста». По этой причине ни одна из ранних греческих рукописей Нового Завета не поддерживает «византийский» вариант текста, а незначительное «подтверждение» этого текста более ранними рукописями объясняется случайными совпадениями в тех местах, которые Лукиан сохранил без какой-либо правки (обычно не вызывавшие никаких вопросов).
Отрицание этого факта приводит к большим ошибкам, поскольку невозможно добиться правильных выводов, опираясь на сомнительные основания. В действительности же текст Лукиана получил широкое распространение (отсюда и название: «текст большинства» рукописей) только по той причине, что представлял собой более доступный для понимания вариант текста Нового Завета, чем существовавшие в его время рукописи. Это хорошо объясняет то, почему его текст по объему больше «александрийского», на основании которого в последнее время текстологи создали т.н. «критический» текст Нового Завета. Это значит, что мнение о том, что ранние списки оказались умышленно или неумышленно испорченными, является ошибочным.
Впрочем, подозрение консервативных богословов, будто все неверующие или «не так» верующие ученые способны только на извращение истины, не всегда является оправданным. Даже атеист не станет без риска для своей репутации отрицать объективные законы физики. Одно дело его личное мнение, и совсем другое – авторитет фундаментальных наук, разработанный усилиями многих поколений ученых. Сам по себе он может ошибаться, но целые области научного знания, такие как математика, физика, логика – ошибаться не могут.
Это не значит, что наукой невозможно злоупотреблять, но это значит, что неверующий в Бога ученый не обязан злоупотреблять наукой. По этой причине нельзя спутать между собой сомнительную ценность философии Пифагора с заслуживающей полного доверия геометрией Евклида. Если первая очевидно основана на предвзятых предпосылках, то вторая является точной наукой, по своей сути нейтральной по отношению к посторонним для нее спорам. Математика благодарна как верующим, так и неверующим исследователям, так что, по крайней мере, точные науки, даже если они и дистанцируются от богословия, сопротивляются какому-либо злоупотреблению – религиозному или атеистическому. Это значит, что у верующего и неверующего ученых всегда найдется общая платформа для ведения плодотворной дискуссии, если оба они будут уважать научные основания ведения дискуссии.
Тем более невозможно доказать, что ранние рукописи были созданы александрийскими гностиками. Напротив, Лукиан был учеником еретика Павла Самосатского и учителем еретика Ария, а александрийские богословы всегда доказывали Божественность Христа. Одним словом, поверхностное уподобление правде не есть ее доказательство. Это значит, что опрометчиво считать, что «александрийский» тип текста был ошибочным или недостоверным, а «антиохийский» истинным. Хотя александрийские христиане и любили толковать библейский текст аллегорически, но его самого они не изменяли. Обвинение Оригена в искажении библейского текста надуманно, поскольку, хотя он и исправлял ветхозаветный текст Септуагинты по масоретскому тексту, сам масоресткий текст он не трогал.
Рациональная же школа Лукиана не могла примириться с фактом разночтения рукописей и решила стандартизировать текст Писания путем его основательной переработки. Поскольку в сыром климате папирусные рукописи вообще не могли сохраниться, они оказались лишь у александрийцев, которые не доверяли подправленному тексту Лукиана. Вопрос этот действительно принципиален, но относиться к нему нужно честно не только перед верой, но и перед разумом. Фундаменталисты же не готовы к тому, чтобы вести диалог, уважая права обоих этих средств познания истины, находящихся в руках Божьих. Тем самым они создают неверующим людям неоправданные препятствия для их обращения к Богу. Лучше уж сказать в ответ на какой-то трудно разрешимый вопрос «Не знаю», чем выдумывать то, что самого этого вопроса нет и быть не может.
Показательно, что часть проблем, которых пытался избежать Лукиан, все равно осталась даже в масоретском Ветхом Завете и византийском Новом Завете. Это лишний раз доказывает тот факт, что избежать их полностью не удалось даже ему. Напротив, обвинение в несовершенстве ранних рукописей для честного исследователя всегда было свидетельством их древности, поскольку каждый переписчик пытался убрать или сгладить те нестыковки, неточности и шероховатости отдельных выражений, что, по его мнению, нельзя было ожидать от Боговдохновенного Писания.
В любом случае, Весткотт и Хорт сделали новый текст Нового Завета, похожий на лукиановский, но располагая научной методологией поиска возможных ошибок. И никакой «тайны» в их методах исследования Писания не было, поскольку они предприняли создание нового текста на основании предпочтения более ранних рукописей, часто состоящих из фрагментов отдельных цитат из трудов ранних отцов Церкви. Ничего нового они не вносили в текст, кроме того, что он содержал в самих ранних рукописях. Иными словами, это было восстановление новозаветного текста, а не его редакция, чем занимался Лукиан. И вот теперь им это ставят незаслуженно в вину.
В действительности же, до нас не дошел ни один подлинный список текста Библии. А те, что дошли, содержат разночтения. Причем даже Септуагинта ближе к оригиналу, чем масоретский вариант ветхозаветного текста, который создали позже евреи в качестве оппозиции христианскому использованию текста Септуагинты. Наконец, кумранский вид текста Ветхого Завета совершенно закрыт для исследований современными еврейскими властями, не желающими разбираться с лишними вопросами. С новозаветным текстом та же картина: имеется не два, а три семейства, среди которых самым худшим в смысле аутентичности является «византийский», как наиболее поздний, а из наилучших (т.е. ранних) затруднительно выбрать самый верный.
Важно отметить, что ценность даже одних духовных истин в Священном Писании различна, что может свидетельствовать в пользу мнения о существовании различий в степени богодухновенности отдельных утверждений библейских авторов. Самый известный из новозаветных авторов, апостол Павел иногда не имел полной ясности по какому-либо вопросу (Рим. 3:5; 6:19). Иногда он высказывает мысль, которую не считал как достаточно авторитетной, чтобы она могла быть названа боговдохновенной, так и достаточно тривиальной, чтобы она считалась небоговдохновенной. Иными словами, одни истины он слышал и принял от Самого Бога (напр. 1 Кор. 7:10), другие же составил самостоятельно из предыдущих путем сопоставления и дедукции (1 Кор. 7:25), а в некоторых вопросах так и остался без сверхъестественного откровения (Рим. 11:33).
Итак, споры вокруг богодухновенности Библии создали три точки зрения на нее. Фундаменталисты, подобно англиканскому богослову Джону Бурбону (1813-1888), объявили священной каждую букву Писания, а оригинальные разночтения, присутствующие в многочисленных рукописях, в частности, Нового Завета, отнесли к искажению единой достоверной его версии, под которой они признали т.н. «текст большинства». Либеральные теологи предпочли избавиться от самого термина «вербальная богодухновенность Писания», коль от изменчивости букв зависит смысл образуемого ими слова. Евангельские христиане решили занять примирительную позицию между значением отдельной буквы/слова и важности смысла целого слова/предложения. По их мнению, для правильного понимания истин Священного Писания необходимо изучение как семантики отдельного слова, так и непосредственного его контекста (вплоть до богословского). Эти два фактора нельзя использовать изолировано друг от друга, поскольку они могут сохранить нас от ошибочных мнений, только действуя совместным образом.
Последняя (примирительная) позиция означает то, что недостатки Писания, вызванные несовершенством его копирования, могут быть нейтрализованы самим этим Писанием. Примечательно, что таким «синтетическим» методом обычно пользовались переписчики, когда сталкивались с проблемами пропусков, повторений, ошибок и т.п. Они понимали, что ряд ошибок текстуального характера совершенно не влияет на смысл отдельных слов, так что не создает никакой проблемы для богодухновенности Слова Божьего. Несмотря на отдельные неточности, смысл Божьего Слова во всех своих нюансах остается для нас узнаваемым, подобно тому, как некоторая потертость изображения, присутствующего на монетах, не влияет на их ценность. И это самое главное.
Имеется ли какой-либо смысл в ошибках переписчиков?
Как же все это можно объяснить с точки зрения наличия определенного смысла в таком допущении? При помощи обыкновенного «ученого незнания». Бог допустил то, что текст Библии был подвергнут незначительному изменению еще более древними авторами (что особенно верно в отношении текста Ветхого Завета). Поскольку же эти изменения не касаются доктринальных вопросов, даже переводы с них (причем различные, а не стандартизированные) продолжают сохранять богодухновенность. Действительно, нельзя утверждать, что Слово Божье было неспособно изменять сердца людей до появления «исправленного» текста, кто бы этим делом ни занимался – Лукиан во втором веке, или Весткотт в девятнадцатом.
Впрочем, мы можем предположить и наличие определенного смысла в этом «упущении».
Данное несовершенство мы можем воспринимать как Божий промысел или как говорит Павел «проповедь юродства», поскольку Бог не желает кого-либо принуждать к согласию со Своей волей при помощи безупречных доказательств. Иными словами, Бог специально ограничил наши познания, чтобы предоставить место вере. Поэтому в этих погрешностях есть некоторая уязвимость христианства, которую мы должны воспринять как крест, не подвергая какому-либо облегчению, хотя объяснить это вполне можем «человеческим фактором», которым Бог пожелал воспользоваться для написания и передачи Своего Слова людям разных времен, местностей и народностей. Нам хотя бы выполнить то, что нам известно с наибольшей степенью достоверности.
Одним словом, здесь нужен диалог между специалистами, но сами фундаменталисты отказываются вести его на научных основаниях. Всем нам важно понять, что Бог не создавал разум лишь для того, чтобы всегда его игнорировать. Он не пользовался пророками как печатными машинками, а лишь контролировал главную информацию в Своем Слове. Наличие жанрового, лексического и стилистического многообразия во всех книгах Библии доказывают это.
Поэтому от христианских ученых требуется более честная позиция, защищающая авторитет не только веры, но и разума, т.е. науки. Жаль, что объективно на эту тему трудно говорить с людьми, изучившими ее явно недостаточно. И здесь мы имеем дело со злоупотреблением веры, не желающим считаться с доводами разума (вспомним, открытие Коперника, которое прокляли Кальвин, Осиандер и Меланхтон, или 6 тыс. лет человеческой истории по «библейской» статистике, предпринятой архиеп. Джеймсом Ашером). Хотя эта тема для непосвященных лиц может оказаться достаточно сложной, для образованных христиан ее следует признать вполне полезной.
Часто фундаменталисты пытаются занять в христианском богословии роль не только фундамента, но и стен, и крыши. Почему? Потому что всех несогласных с их мнением они грубо обзывают либералами и отступниками от христианской веры. Однако имеется много искренних христиан, которые находятся между фундаменталистами и либералами и даже получили название неоевангелистов, поскольку пытаются совместить данные различных наук с Библейским Откровением.
Разумеется, данное совмещение происходит не на пути т.н. «научного креационизма», не признающего возможность или необходимость ведения полноценного диалога между учеными и богословами. Получается, что возражения неоевангелистов в адрес фундаментализма нельзя объяснить уклонением в либерализм с его верой в эволюцию. Конечно, при желании их легко обвинить в экуменизме, но сами они не признают данное обвинение справедливым. Поэтому весьма опрометчиво утверждать, что все те христиане, которые признают достоверность «критического» текста Нового Завета, тем самым изменяют Господу.
Это верно еще и потому, что «критический» текст не отрицает полностью Божественности Христа, а лишь несколько ограничивает эти свидетельства (см. напр. 1 Ин. 5:7 в оригинале), что действительно может быть выгодно некоторым еретикам, типа Свидетелей Иеговы. Однако он упускает некоторые стихи только по той причине, что слишком усердные переписчики попытались помочь Писанию стать более благородным своими человеческими потугами. В том случае, когда они были образованными и очень осторожными, их правка действительно позволяла избежать многих случайно допущенных предыдущими переписчиками ошибок. Однако, когда они поступали с текстом менее ответственно, тогда создавали новые ошибки, хотя их вариант текста для них самих выглядел более репрезентабельным.
Стало быть, приписывать «критическому» тексту явное искажение представляет собой слишком смелое и главное беспочвенное заявление. Нельзя выворачивать вопрос исторического происхождения Писания наизнанку, поскольку очевидно, что поздние рукописи подверглись неумышленным изменениям более интенсивным образом, чем ранние. Опираясь на столь грубую методологическую ошибку, можно натворить много проблем и, чем более организованным путем это будет делаться, тем больше этих проблем будет возникать. Нам приходится лишь сожалеть по поводу того, что то или иное братство евангельских церквей оказалось способно пойти на поводу т.н. религиозного обскурантизма.
Кстати, Эразм Роттердамский пользовался шестью рукописями разных видов текста. Просто наиболее ранней из них (кодекс Безы) он пользовался в наименьшей мере из-за сильного различия от остальных. Мало того, некоторые обвинения в адрес критического текста можно применить и к «византийскому». Например, известный фрагмент 1 Ин. 5:7-8 присутствует лишь в трех (!) списках самой «византийской» ветви греческого текста. Он попал в греческий текст лишь из одного единственного древнего списка Вульгаты. Неужели на этом основании можно отказаться от содержания всех остальных списков «византийского текста»? Какое же мы имеем право с помощью такого сомнительного текста отстаивать догмат о Троице? Всякий уважающий себя христианин не станет опускаться до уровня использования столь сомнительных «доказательств», поскольку это дискредитирует библейскую текстологию как науку.
Конечно, не всякому современному переводу Библии мы должны сегодня доверять, однако есть среди них и действительно заслуживающие серьезного внимания (напр. перевод Библии, сделанный сотрудниками Международного Библейского Общества, или перевод Нового Завета еп. Кассиана). Кстати, сторонники безусловной авторитетности Синодального текста ничего не говорят о том, какой же из текстов Ветхого Завета мы должны использовать в качестве стандартного, поскольку Синодальный перевод нередко представляет собой беспорядочную смесь из Масоры и Септуагинты. А ведь между этими видами текста есть немало различий, которые в Синодальном переводе просто смешали в одну кучу. А имеется еще и текст Самаритянского Пятикнижия и текст Кумранских свитков, которые не учитывает ни один из существующих изданий Ветхого Завета.
Здесь нам следует отметить то, что русскоязычные читатели имеют в своем распоряжении не один, а два вида Синодального текста Библии: православный образца 1876 года и протестантский образца 1882 года. И вопрос состоит не только в том, что в первый были включены апокрифы, а во второй нет. Второй представлял собой сокращенную форму первого, поскольку не содержал взятых в скобки выражений из Септуагинты. Возможно, это бы не создало никаких проблем, но попытка выделения из первоначального текста Синодальной Библии лишь масоретского текста оказалась неадекватной, поскольку сама возможность разграничения текстов Масоры и Септуагинты является серьезной текстологической проблемой. Не зная, какому варианту текста Ветхого Завета отдать предпочтение, создатели Синодального перевода Библии решили просто добавлять к масоретскому тексту те места из перевода на греческий, которых нет в масоретском варианте.
По поводу этого А.И. Чистович отмечал следующее: «Нельзя не сознаться, что эта система перевода, имея свои бесспорные достоинства, имеет также свои неудобства. Прежде всего, она неопределенная и не поддается каким-либо точно определенным правилам. Смешение и, так сказать, слияние двух текстов с предпочтением в одном случае еврейского, а в другом – греческого, и было, и всегда останется делом произвола переводчиков, и нет никаких средств положить границы этому произволу».
Результатом же чистки православного варианта Синодального перевода Библии стало то, что ветхозаветный текст протестантской Синодальной версии стал не совсем полным с точки зрения масоретского текста (см. напр. Лев. 24:11 или Числ. 11:26). К тому же протестантский вариант Синодального перевода был подвержен исправлению дважды (в 1920-х годах в Ленинграде и в 1940-х в США) и до сих пор не доведен до совершенства.
В любом случае, нам следует поберечься, чтобы вместе с водами греховного экуменизма и т.п. «измов» не выбросить также и своих братьев, относящихся к науке (разумеется, не переоценивающей себя) честным образом. Это значит, что наука (в том числе и текстология) не всегда бывает ложной. Важно сохранять Богу верность также и в том, чтобы быть честными перед научными данными, поскольку наука не имеет самостоятельного происхождения и основана на созданных Богом законах, прежде всего, математики и логики. И даже если нам что-то неизвестно или непонятно, следует полагаться на Господа, Который все усмотрит в Свое время.
Эту позицию следует признать правильной, особенно там, где наука позволяет нам избежать ложных традиций, необоснованно приписываемых себе исторической церковью. Современные христиане стали о себе мнить, как о непогрешимых знатоках воли Божьей. В действительности же, нам не столько нужно знать ее во всей полноте, сколько следовать тому, что нам открыто с достаточной ясностью. В любом случае, мы или кто-либо еще не вправе изменять содержание Библии даже в самых благих целях. Это все равно, что оправдывать христианское насилие.
Стоит ли искать лучший текст или перевод Библии?
В вынесенном в заголовок данного раздела вопросе содержится на самом деле два, а не один вопрос. Поиск стандартного текста на языке оригинала не равнозначен поиску лучшего перевода на какой-либо язык, основанного на этом тексте. Даже консервативные богословы не поднимают проблемы богодухновенности переводов, хотя и настаивают на возможности того, что эти переводы могут быть ошибочными. Это значит, что наиболее важно определить в качестве стандартного именно текст, записанный на языке оригинала (в нашем случае это древнееврейский язык для ветхозаветной части христианской Библии и древнегреческий язык для новозаветной).
Если признать верным «текст большинства», то и тогда перед нами возникнет подобная проблема, какому переводу из него отдать предпочтение. Англичане избрали в качестве стандартного перевод Библии Короля Иакова, а россияне – Синодальный перевод, которые делались на основе «текста большинства». Но не всем народам повезло со стандартной версией Библии. В частности является больным вопрос о таком переводе Библии, например, на украинский язык. И нельзя сказать, что украинцам не из чего выбрать, но ни один из существующих переводов до сих пор не получил повсеместного признания.
Очевидно, что из одного оригинала можно сделать несколько примерно равнозначных по своему качеству переводов. Примером этого может служить правка «полюбившихся» или стандартных переводов, периодически освобождающая их текст от устаревших слов или вышедших из употребления идиом. Однако лучше обратить свое внимание на действительно важный спор о том, какому тексту Писания следует отдать предпочтение на оригинальном языке: «критическому» или т.н. «тексту большинства». Современные текстологи признают наиболее близким к оригиналу т.н. «александрийский тип» новозаветного текста (прежде всего, Ватиканский (кроме Посланий Павла), Синайский (кроме Ин. 1-8) и Александрийский (кроме четырех Евангелий) кодексы). Основные рукописи этого типа датируются концом II века и представлены такими древними папирусами, как Р66 и Р75.
Подобным же образом обстоит и вопрос об определении наиболее верного текста Ветхого Завета. Здесь приходится выбирать, прежде всего, между Септуагинтой, начавшей создаваться в середине третьего века до н.э. и часто цитируемой авторами Нового Завета, с одной стороны, и масоретским текстом, созданным евреями в Средние века, начиная с шестого века н.э., хотя и подтвержденным некоторыми более ранними рукописями. Впрочем, сами евреи возводят его к еврейскому варианту текста, якобы утвержденному фарисейскими книжниками в Иамнии в 95 году н.э., хотя в действительности тогда утверждался не сам текст, а только канон или состав книг еврейской Библии.
При этом «александрийский» текст Библии (т.е. Септуагинта), подобно новозаветному «тексту большинства», оказался более вычищенным и «благочестивым» по отношению к масоретскому тексту, хотя подобные исправления, но в меньшем количестве делали и сами масореты. Так, они считали, что текст Ветхого Завета был изменен ранними книжниками в 18-ти местах. В основном эти изменения мотивировались «благочестивым» желанием улучшить текст. Например, в первоначальном тексте Суд. 18:30 шла речь об Ионафане, потомке Моисея, священнике культа какого-то идола. Это указание было воспринято масоретами как «пятно» на добром имени Моисея и как оскорбление его памяти. Поэтому в тексте к имени Моисея (MSJ) ими была добавлена буква «N»; так появилось совершенно другое имя MNSJ — Манассия.
Стандартный текст Септуагинты основан главным образом на базе трех древнейших полных рукописей этого перевода — Синайской, Александрийской и Ватиканской, критическое издание которого было подготовлено в 1935 г. А. Ральфсом (Septuaginta Id est Vetus Testamentum graece iuxta LXX interpretes edidit Alfred Rahlfs. Deutsche Bibelgesellschaft, 1935; второе издание — 1979). Поэтому если отрицать чистоту новозаветной части этих рукописей, тогда следует отказаться также и от авторитета и ветхозаветной. Важно отметить, что кроме Оригена текст Септуагинты правился еще дважды: Исихием и Лукианом Антиохийским. Позже в новозаветной части этот текст был упорядочен Эразмом Роттердамским, получив название «Textus Receptus», т.е. «текст большинства».
О создании стандартного масоретского вида текста Ветхого Завета К. Казенин писал следующее: «Единственная дошедшая до нас полная масоретская рукопись Библии, получившая, по месту хранения, название Ленинградской (Codex Leningradensis; сокращ. — L), была создана ок. 1010 г. в Каире. Окончательное формирование ее текста и примечаний приписывают потомственным масоретам семьи бен Ашер. Именно эта рукопись легла в основу научного издания еврейской Библии, осуществленного Р. Киттелем и П. Кале в 1929–1937 гг. и переработанного в последующих изданиях так называемой «Штуттгартской Еврейской Библии» (Biblia Hebraica Stuttgartensia. Deutsche Bibelgesellschaft, 1967–1977; четвертое переработанное издание — 1990 г.). Вообще говоря, у издателей не было выбора — ни одной другой полной рукописи еврейской Библии в нашем распоряжении нет; прежде всего она и имеется в виду под условным названием «Масоретский текст»».
Важно отметить, что, если признать умышленное искажение текста Нового Завета современными текстологами, тогда этот же вывод следует сделать и по отношению к Ветхому Завету, поскольку в подготовке к его изданию принимали участие богословы неконсервативного направления. Это значит, что к авторитету Библии следует относиться предельно честно, учитывая не только богодухновенность ее содержания, но и человеческий фактор в способах ее передачи.
Ценность масоретского текста, прежде всего, состоит в первой канонизации книг еврейской Библии. Структура расположения этих книг в еврейском каноне (книги Закона, пророческие книги и т.н. Писания) подтверждена даже Новым Заветом: в тексте Лк 24:44 Иисус говорит об исполнении написанного о Нем «в законе Моисеевом и в пророках и псалмах». Порядок книг в Ленинградской рукописи соответствует их делению на три части, которые по-еврейски назывались «Тора» («Закон», то есть Пятикнижие), «Невиим» (т.е. «Пророки») и «Кетувим» (т.е. «Писания» или «Книги»). Это деление по существу отражает не столько содержание книг, сколько время признания их духовного авторитета, т.е. собственно канонизации.
Важно отметить, что ко второму разделу у евреев относились также и непророческие по своему содержанию книги: книга Иисуса Навина, книга Судей, две книги Самуила (1–2 кн. Царств в Септуагинте), две книги Царей (3–4 кн. Царств в Септуагинте) кроме книги Исаии, книги Иеремии, книги Иезекииля и книг 12 т.н. «малых» пророков. Третий же раздел включал в себя книги, почитание которых началось позже, причем среди них находятся как исторические, так и поэтические книги: книга Руфь, Псалмы, книга Иова, Притчи, Екклесиаст, Песнь Песней, Плач Иеремии, книга Даниила, книга Есфирь, книга Ездры, книга Неемии и две книги Хроник (1–2 кн. Паралипоменон в Септуагинте). Кстати, наличие в нем книги Даниила свидетельствует о том, что его пророчества следует отличать от пророчеств других пророков, причем не по признаку апокалиптического жанра, которым писал также и пророк Иезекииль. Возможно, здесь сказалось то, что текст книги пророка Даниила в Септуагинте имеет очень низкое качество.
Конечно, серьезную конкуренцию обоим составляет и кумранская разновидность текста еврейской Библии, по своей древности не только не уступающая Септуагинте, но и в отдельных частях превосходящая ее. К. Казенин в своей работе «Текстология Ветхого Завета» по этому поводу отмечает: «Кумранские рукописи ценны, прежде всего, потому, что это — древнейшие из дошедших до нас рукописей Ветхого Завета. Некоторые из них предположительно датируются IV в. до Р.Х. и, следовательно, отражают состояние еврейского текста середины I тысячелетия до Р.Х. К сожалению, большинство этих рукописей фрагментарно. Тем не менее, в целом ряде случаев, когда кумранские рукописи не совпадают с масоретским текстом, чтения первых признаются более близкими к оригиналу. Показательно, что довольно часто древние переводы Библии согласуются именно с кумранским, но не с масоретским вариантом».
Кстати, Септуагинта оказалась ближе не к масоретскому виду текста, а к кумранскому, который в части Пятикнижия является очень похожим на самаритянский вид текста. К сожалению, современный Израиль приватизировал право на владение кумранскими рукописями, так что самые важные из них до сих пор еще не стали предметом исследования даже специалистами самого высокого ранга. Еврейские же исследователи предлагают выборки, которые бы не могли дискредитировать традиционный масоретский текст.
Правда, то тут, то там проскальзывает конкретная информация о несовпадении масоретского и кумранского видов текста. Например, текстологам удалось выяснить, что книги Самуила и пророка Иеремии в масоретском тексте оказались искаженными либо в результате использования плохой рукописи, либо сознательного изменения. В качестве примера такого различия можно привести указание кумранского текста относительно роста Голиафа, которого убил Давид. Во фрагменте рукописи Первой книги Царств (17:4) из 4-й пещеры (4Q51) вместо масоретского варианта роста Голиафа в «шесть локтей с пядью» (чуть более трех метров) указан рост «четыре локтя с пядью», что более соответствует масштабам человеческого тела и составляет немного более двух метров. Ранее, об этом же росте Голиафа свидетельствовал Иосиф Флавий, но до данного открытия его свидетельство считали недостоверным.
Важно помнить и о том, что даже если все три текстуальные ветви ветхозаветного текста возникли на заре нашей эры, тот факт, что христианские авторы книг Нового Завета опирались преимущественно на Септуагинту, сам по себе освящает именно этот вариант текста, несмотря на очевидные его недостатки в некотором отношении (например, возраст лет жизни допотопных патриархов в нем увеличен искусственным образом, или включение в его состав десяти ветхозаветных апокрифов). Впрочем, поскольку синоптики цитировали одни и те же цитаты Ветхого Завета по-разному, можно сделать вывод о том, что их интересовала отдельно взятая буква лишь в том случае, когда она влияла на общий смысл слова или предложения.
Таким образом, не только текстологам, но и обычным переводчикам приходится решать, какой вид ветхозаветного текста брать за основу для своих новых переводов. Например, перевод Библии на украинский язык под редакцией Рафаила Туконяка в своей ветхозаветной части ориентирован на Септуагинту, поскольку, по мнению католических богословов, последняя находится ближе к исходному тексту Ветхого Завета, которым, как предполагается, располагал Ездра. Поскольку вопрос определения большей или меньшей степени аутентичности текста Ветхого Завета является еще более запутанным и сложным, чем такой же вопрос в отношении новозаветных книг, мы оставим его в стороне.
Здесь можно было бы указать на инициативу создания нового перевода на украинский язык Нового Завета, который сделал выпускник Киевского национального университета Юрий Попченко. Эта инициатива вышла из баптистских кругов и финансируется ВСО ЕХБ. Проект рассчитан на все книги Библии, потому что автор специализируется также и по древнееврейскому языку. В редакционную коллегию входят три богослова и три кандидата филологических наук (кроме самого автора, И.М. Арибжанова и А.М. Крокис).
В ветхозаветной части Библии переводчик опирается на масоретский текст, а в новозаветной на «текст большинства».
Однако Бог предоставил людям оригинальный выход из создавшегося положения. Он отказался от использования священного языка евреев – иврита, когда учил Своих учеников, например, той же молитве «Отче наш», отдав предпочтение арамейскому языку, который был родным для основной части Его слушателей, т.е. галилеян. Этот пример доказывает, что Богу угодно выслушивать молитвы Своих детей, прежде всего, на их родном языке, что можно объяснить лишь тем положением, согласно которому смысл подлинника не теряется при переводах. А это значит, что для Бога важна не буква, а смысл сказанного. И если по какой-либо причине этот смысл неясен, исчезает какая-либо польза от простого набора такого рода «богодухновенных» букв.
Пример Богопочитания, данный нам Самим Иисусом в молитве «Отце наш», открыл нам важный принцип: незыблемая духовная истина облечена в многообразие различных форм, тем самым подчеркивая многогранность применения Божьего Слова. Подобно драгоценной жемчужине она переливается всеми цветами радуги, а не только одним. Подобно музыкальному инструменту, она задействует множество звуков, тембров и созвучий, а не только что-то одно из них. Поэтому народ Божий сегодня прославляет Господа при помощи богатой палитры чувств, выразительных средств и побуждений.
Благодаря этому открытию сегодня мы можем смело сказать, что Божья воля может быть запечатлена и, следовательно, передана различными вариантами одного и того же языка, хотя и не вне зависимости от того, какой из них является оригинальным. Конечно, Бог уже сделал языками оригинала Священного Писания иврит и «койнэ», однако вариативность библейских текстов на этих языках продолжает подчеркивать одну и ту же истину без какого-либо вреда для его смысла. Поэтому некоторое многообразие библейских вариантов на иврите, как первоначальном языке Писания, которое предполагают текстологи, призвано осветить Божью истину с разных сторон и по этой причине включено в Божий промысел.
Одним словом, если Бог допустил существования нескольких вариантов библейского текста, значит все они так или иначе отражают Его волю и заслуживают серьезного изучения со стороны не только ученых-текстологов, но и каждого изучающего Писание человека. Поэтому и различие переводов, разумеется, при сдерживающем вольнодумство общем богословии Писания предоставляет нам уникальную возможность узнать волю Божью всесторонним образом. Чтобы это лучше понять, нам нужно углубиться в дискуссию между фундаменталистами, дистанциирующими себя от позиции либералов самым категорическим образом, и неоевангелистами, делающими это умеренным путем.
Основным возражением данному способу объяснения необходимости многообразия библейских текстов является то, что общий смысл Писания зависит от значения отдельных предложений, слов и даже букв. Как же отвергая лексические единицы можно говорить о неизменном и авторитетном «общем» смысле Священного Писания? Конечно, сказанное является резонным в определенном месте и в определенное время, но не всегда. Разумеется, путем отрицания части нельзя быть уверенным в целом, однако не всегда целое зависит от частей, из которых оно состоит. В библейской текстологии на смысл слова или предложения влияет не только значение буквы, но и контекст: значение буквы (слова) может зависеть от более широкого спектра их употребления. Это значит, что если незначительное число деталей в общей картине смысла текста упущено, восстановить их можно по характеру этого смысла.
Чтобы не углубляться в тонкости лингвистики и герменевтики, приведем обыденный пример. Однажды я был свидетелем того, как на вечернем богослужении нашей церкви отключили свет как раз в то время, когда все присутствующие исполняли церковный гимн общим пением. Никто данным обстоятельством не смутился и продолжал петь, но дружное пение не продолжалось долго. После окончания пропетого куплета часть верующих не смогла точно вспомнить начальных слов следующего куплета, но неожиданно ей пришла на выручку другая, которая и продолжила пение. Примечательно, что на третьем куплете ситуация повторилась: на этот раз уверенно запели с другого конца зала, поскольку этот куплет они знали лучше, чем второй. На четвертом куплете также сменились уверенные исполнители, хотя во всех случаях остальные участники богослужения присоединялись к тем, кто начинал очередной куплет. Получалось, что всякий раз от куплета к куплету начинали пение другие, но не одни и те же лица. Однако общий результат от этого не пострадал: несмотря на все эти трудности, общее пение было успешно завершено.
Подобным образом мы можем охарактеризовать многосоставность Священного Писания. Если в пользу определенного прочтения какого-то текста Писания имеется несколько других мест, они начинают играть ведущую роль в его истолковании. Тем не менее, переходя к пониманию другого текста, мы можем обнаружить в Писании другой ряд свидетельств, не позволяющий нам трактовать его произвольным образом. Несмотря на то, что подлинный смысл изучаемых нами элементов текста могут подтверждаться разными наборами свидетельств, все же удается составить общую картину, состоящую из этих элементов. Получается, что библейский контекст контролирует и ограничивает полномочия буквенных значений, не позволяя им определять абсолютно все содержание Писания.
Иными словами, контекст исправляет ошибки в написании отдельных букв. Как это происходит на практике? В тексте 4 Цар. 16:6 мы читаем о присоединении к Сирии Елафа: «В то время Рецин, царь Сирийский, возвратил Сирии Елаф и изгнал Иудеев из Елафа; и Идумеяне вступили в Елаф, и живут там до сего дня». Однако если взглянуть на карту, то сразу станет ясно, что такое присоединение означало бы также и присоединение к Сирии всего Израиля, находящегося между Сирией и Елафом. Иными словами, Сирия находится слишком далеко от Елафа, чтобы присоединить его к своей территории. Если же задаться вопросом, причем же тут идумеяне, то тем более становится очевидным то, что с этим свидетельством Писания случилось что-то неладное.
Ошибку удалось обнаружить на лингвистическом уровне, хотя не без помощи данных такой совершенно светской дисциплины, как география. Дело в том, что выражение «царь сирийский» в оригинале выглядит как «царь Арама». Слово «Арам» на иврите имеет три согласных: «алеф», «рэш» и «мэм». Ссылка на текст 2 Пар. 28:17, говорящая об усилении власти идумеев в это время, позволяет нам понять, что Елам был захвачен не сирийским царем, а идумейским, а само имя царя «Рецина» попало в этот стих случайно, по аналогии со сказанным в предыдущем стихе. Слово «Едом» на иврите состоит из трех букв: «алеф», «далет» и «мэм». Поскольку же буквы «далет» и «рэш» очень похожи друг на друга, нам становится понятным причина вкравшейся ошибки. Таким образом, библейский и исторический контексты помогли нам исправить возникшую по опрометчивости переписчика ошибку.
Если контекст очень важен для правильного понимания даже отдельно взятой буквы, тогда в Божьем промысле вполне может умещаться также и ряд альтернативных текстов Писания, которые в данном случае будут лишь отличаться друг от друга, но не противоречить один другому в изложении более важной информации – самого этого события. Например, рост Голиафа в кумранском тексте и в масоретском указан отличным образом, но различие в приведенных деталях не отменяет собою факта или события, взятого в целом. Это значит, что изменяется не суть факта, а его окраска или форма.
Поскольку более важная истина все же не подвергается данным обстоятельством какому-либо сомнению, ей мы продолжаем доверять как авторитетному свидетельству. Детали же играют важную роль лишь тогда, когда влияют на смысл общего утверждения, однако такого рода ситуаций в библейском тексте имеется немного. Обычно мы имеем дело с такими затруднениями, разрешить которые можно при помощи задействования контекста – ближайшего, дальнего или общебиблейского. Если же Богу было угодно допустить незначительные исключения из этого правила, то это значит, что в нахождении точного смысла данного слова или даже предложения нет какой-либо необходимости.
Иными словами, неразрешимые затруднения, имеющиеся в Библии, всегда носят второстепенный характер, не относящийся к доктринальным вопросам, что подтверждается и практически, особенно в отношении к тексту Нового Завета. Гейслер и Нике отмечают: «Только около одной восьмой всех вариантов имеют некий вес, так как большая часть их представляет собой разночтения в орфографии либо стиле. Таким образом, всего одна шестидесятая часть разночтений поднимается над элементарным уровнем и заслуживает наименования «значимых». Математическая оценка указывает, что текст Нового Завета, как следует, является «незапятнанным» на 98,33%».
Но касаются ли доктринальных вопросов эти два процента «значимых» разночтений? Сэр Фредерик Кеньон, один из самых выдающихся профессионалов по текстологии Нового Завета, по этому поводу замечает: «Ни один из основополагающих постулатов христианской веры не основан на спорном тексте… Можно с полной ответственностью утверждать, что текст Библии на самом деле не дает повода для разногласий, что в особенности правильно в случае Нового Завета. Число списков Нового Завета, старых переводов и цитат из него в трудах ранних церковных писателей так велико, что мы фактически убеждены в правильном чтении всех непонятных отрывков, сохранившихся в том либо ином древнем источнике. Этого нельзя сказать ни о какой другой древней книге в мире». Даже издатели «Исправленного стандартного издания» Библии, опиравшиеся на «критический» текст, были вынуждены написать: «Внимательному читателю будет ясно, что и в 1946 году, как в 1881 или в 1901, ни один постулат христианского учения не подвергся пересмотру по той простой причине, что ни одно из нескольких тысяч разночтений в рукописях не потребовало такового пересмотра».
Справляются ли текстологи с проблемой выяснения смысла этих двух процентов?
Ф.Ф. Брюс в своей работе «Пергаменты и рукописи» пишет: «Непонятно, что в Новом Завете имеется хотя бы одно разночтение, которое требует исправления методом гипотезы. Число сохранившихся списков так велико, что хотя бы один из многих тысяч очевидцев обязательно должен донести до нас верный вариант». Б.Х. Стритер также считает, что благодаря обилию текстуального материала, касающегося Нового Завета, «степень убежденности в том, что… этот текст дошел до нас в надежном виде, очень высока».
По состоянию рукописных свидетельств, достоверность текста Нового Завета существенно превосходит любые другие документы древности. Тогда в чем проблема?
Кому выгодно выводить Библию за пределы научных требований, ожидая безупречного совершенства? Мы не в праве утверждать, что Бог обязан творить или утверждать только совершенное, а все несовершенное якобы сотворил или произнес не Он. В Его промысле вполне уживаются и совершенство, и несовершенство, если речь идет о естественных, а не моральных предметах. Поэтому Бог продолжает оставаться Источником всего того, что мы называем посредническим, как в Своем творении, так и в Своем Слове. Очевидно, что этот спор между фундаменталистами и либералами совершенно не нужен. Однако он продолжается по причине взаимного недоверия и мировоззренческого противостояния. Это побуждает нас обратиться к вопросу о совместимости научных и библейских данных.
Возможен ли диалог между богословом и ученым?
В принципе, мы не витаем в облаках, чтобы наивно надеяться на возможность создания полной гармонии между религией и наукой. У них всегда было и будет то, их разделяет. Наш вопрос состоит в другом: «Кроме неустранимых различий, существуют ли между ними также и сферы, в которых возможно определенное сотрудничество?» Например, современные астрофизики доказали, что наша Вселенная имеет свое начало и будет иметь свой конец. Это утверждение вполне совпадает с библейскими данными о нашем мире, однако наука ничего не может сказать о причине т.н. «Огромного взрыва», приведшего к созданию нашей Вселенной. И здесь Библия стоит особняком, убеждая в том, что за космической эволюцией должен стоять упорядочивающий результаты этого по своей природе стихийного взрыва Творец. Таким образом, мы вынуждены признать, что между научным и библейским данными имеются как неразрешимые противоречия, так и сферы согласия.
Конечно, на этот вопрос даже самый заядлый фундаменталист обычно дает положительный ответ, однако в действительности под словом диалог он понимает полную покорность ученого мнению богослова. Назвать такое отношение «диалогом» невозможно, хотя мы и понимаем необходимость признания каждым верующим человеком правильно понятой непогрешимости Писания. Дело в том, что наука не являются просто прислужницей теологии, но со своей стороны содействует правильному пониманию Писания и в той мере, в которой она на это способна. Выше мы утверждали о том, что некоторые науки являются совершенно инертными к богословским спорам именно по той простой причине, что сохраняют автономный по отношению к теологии авторитет.
Когда же мы начинаем разговор о взаимоотношениях между богословами и текстологами, первые по малейшему поводу начинают обвинять вторых в либерализме, а те первых – в обскурантизме. Попробуем примирить их между собой, вникнув в сущность данного спора. Первым делом, следует отметить тот факт, что богослов относится к Священному Писанию с большим доверием, чем совершенно безразличный к религиозным вопросам ученый. Соответственно, ученый-текстолог, пусть он даже атеист, выражает по отношение к нему скорее скептическое отношение, чем доверительное. Но является ли сомнение всегда греховным? Нет, этого сказать мы не можем, поскольку сомнение может быть и честным. Став на почву честности не только перед верой, но и нашим разумом, мы тем самым обеспечим условия для возможности ведения диалога между наукой и религией, хотя это будет происходить и не без определенных проблем. Давайте обсудим такую возможность применимо к данным библейской текстологии.
Консервативные богословы ссылаются на то, что текстолог Брюс Мецгер был либеральным богословом, т.е. верил в то, что в Библии встречаются легендарные сведения. Однако мы должны научиться отличать его личные убеждения от состояния фактов, с помощью которых он их обосновывает. Вот если бы его убеждения ставили под сомнение его методологию, тогда мы должны были бы отвергнуть результаты его текстологической работы. Иными словами, честный ученый обязан признавать результаты научных исследований даже в том случае, когда они противоречат его убеждениям. Равным образом, честный богослов должен считаться с теми библейскими фактами, которые являются для него не очень удобными. Никто из нас не сомневается в том, что ученый может злоупотреблять своими знаниями точно так же, как и богослов своими.
Однако здесь существует еще и проблема ограниченности человеческих познаний, как в научной, так и в библейской областях. Сто лет назад физики имели другую теорию космогенеза, сегодня же они говорят о «трехслойной» модели Вселенной, управляющейся отдельными законами. Подобным же образом, богословы столетней давности искренно верили в то, что человечеству всего лишь шесть тысяч лет. Теперь же даже самые консервативные из них вынуждены признать как минимум 10 тысяч лет существования человека. Наши убеждения изменяются под влиянием новых открытий, и это нормально. Однако все это лишь доказывает необходимость существования правильного подхода к решению вопроса о реальной возможности диалога между двумя его участниками. Наличие фальшивых денег свидетельствуют о существовании настоящих. Нам следует только быть честными по отношению к тем правам, которые имеют наши оппоненты.
Поскольку определенная ценность научных данных предполагается даже самим Писанием (см. «исследование» в тексте Лк. 1:3; ср. 1 Пет. 1:10-11), христиане должны относиться к ним с должным уважением. Это означает, что богослов обязан включать в свою аргументацию доводы ученых, а не считать их заведомо несовместимыми с его собственными (см. Лк. 23:14). Конечно, поскольку наука не учитывает и не рассматривает фактов веры, она может быть полезна богословию лишь в ограниченной мере. Однако из этого не нужно делать проблему о полной несовместимости между собой библейских и научных данных.
И если наука обнаружила в рукописном тексте Библии некоторые ошибки, это не значит того, что нам обязательно следует избавиться от такого придирчивого критика. Напротив, иногда нам следует пересмотреть вопрос о том, что такое богодухновенность Писания и к чему она в действительности относится. Например, Бог никогда никому не давал обещания о том, что Его Слово должно быть руководством для людей в научной области. Мало того, само содержание Библии свидетельствует о том, что ее Автора порой не интересовали вопросы точной исторической хронологии, строго научных принципов изложения материала или соблюдения всех правил методологии ведения современной судебной экспертизы. Для Него эти вопросы находились в тени главной мысли. А если мы сами перепутали главное с второстепенным, то на каком основании принуждаем Бога к своему мнению?
Главное для Бога в Библии было донести людям духовную истину, а не научную». И если Его Слово кто-либо обвинит в том, что в некоторых научных вопросах оно не является авторитетным, то мы можем вполне согласиться с этим утверждением на том основании, что Бог никогда не возлагал на Библию таких функций. Почему Бог это допустил, мы не знаем, но не имеем права искать в Библии того, что она в действительности нам не предлагает. По научным вопросам Сам Бог приготовил нам другие средства (разум, опыт, природу, совесть), хотя Библия в действительности не сильно противоречит научным данным. Правда, под словом «наука» мы понимаем лишь «точные» науки, т.е. такие, как: математика, логика и т.п. Гуманитарные, психологические, этические и исторические науки не могут претендовать на столь высокий титул объективности, как «точные». Именно здесь субъективность мнения любого исследователя сказывается на качестве результатов его научной работы самым очевидным образом.
Сегодня мы заняты вопросом, какой из греческих текстов Нового Завета принять в качестве более достоверного: «текст большинства» в редакции Скривнера или «критический текст» издания Курта-Аланда. Хотя протестанты в целом имеют определенное подозрение к церковным традициям, они должны согласиться с тем, что в четвертом веке в оригинальный текст Писания еще не успело попасть слишком много ошибок. Хотя и «критический текст» Нового Завета имеет свои недостатки, у него все же имеются и очевидные преимущества. Например, он основан на ранних рукописях, которые являются самыми короткими. Проигнорировать такой аргумент очень трудно, поскольку сокращать текст рукописи у переписчиков не было веских причин. А это говорит о работе редакторов, а не только переписчиков. При редактировании же затруднительных для понимания мест Писания всегда происходит увеличение объема полученного в результате этой работы над текстом.
Важно отметить тот факт, что текст Септуагинты (перевод Ветхого Завета на греческий язык) опирался на особый вид древнееврейского текста, очень напоминающий текст кумранских рукописей и самаритянского Пятикнижия. Получается, что Септуагинта находится ближе всего к кумранским и самаритянским текстам, а масоретский текст стоит от них особняком. Кроме того, и по своей древности он не уступает тексту, который унаследовали «масореты». Наконец, первые христиане (включая и авторов Нового Завета) доверяли именно «александрийскому» тексту Ветхого Завета (Септуагинта была создана в Александрии).
Между тем, сторонники признания авторитетности «текста большинства» отвергают все эти доводы, ссылаясь на такие довольно устаревшие работы, как «Ключ к текстуальному критицизму Нового Завета» Эдуарда Миллера 1886 года издания и ему подобные. Эти авторы задаются следующим вопросом: «Почему Церковь не пользовалась самыми ранними рукописями?» И тут же дают самоуверенный ответ: «Поскольку они были испорченными». При этом они ссылаются на то, что пять самых древних унциалов также подвергались правке со времени их создания. Разумеется, любой древний текст изменялся в результате копирования, но текстологи обнаружили несколько типичных вариантов текста, которые необходимо было выстроить хронологически. Назвать же ранний вариант библейского текста испорченным только на том основании, что он подвергался мелким и по этой причине легкоисправимым изменениям, весьма неосмотрительно.
Между тем, консервативные богословы продолжают ссылаться на труды Уильяма Бургона, который пишет: «Позволим себе заверить его без какого-либо колебания, что Алеф, B, D — это три из самых скандально испорченные и дошедшие до нас рукописи: они представляют наиболее позорно искаженный текст, который нигде больше не встречается, они каким-то образом (потому что их история совсем неизвестна) стали вместилищем наибольшего количества сфабрикованных вариантов текста, давних ошибок и преднамеренных искажений истины, которые только можно найти в любой рукописи Слова Божьего». Одним словом, по мнению Бурбона и его сторонников, историческая церковь сохранила только то, что заслуживало доверия, а остальное уничтожила. Однако сказать это значит дать врагам христиан дополнительные доводы в том, что именно историческая церковь исказила первоначальное учение Христа, которое в древности существовало, по крайней мере, в нескольких редакциях. Это весьма опасная позиция.
Второй аргумент в пользу истинности поздних рукописей консервативные богословы усматривают в следующем: поскольку только изношенные рукописи подвергали уничтожению, их постоянное обновление свидетельствовало об их древности. Проблема здесь состоит в том, что, хотя обновлению могли подлежать и более ранние рукописи, до возникновения его ревизии, сделанной Лукианом, «византийского» текста как такового совсем не существовало. Иными словами, этого текста в целом не было не только по той причине, что Лукиан создал исправленный его вариант, но и по той, что никто из других апологетов, епископов и древний церковных учителей, живших до него, не знал о существовании «византийского» варианта текста Нового Завета. Конечно, унификация текста при Лукиане обеспечивала некоторую его сохранность в дальнейшее время, так что «византийский» вид текста претерпел меньше изменений, чем «александрийский». Тем не менее, более ранние ошибки, которые содержал «византийский» текст, Лукиан своей редакторской работой просто узаконил.
Наиболее сильное возражение мы встречаем в том, что среди главных текстологов-сторонников критического текста (Весткотта, Хорта, Нестле, Аланда, Мецгера) никто не верил в абсолютную богодухновенность или буквальную непогрешимость Писания. Однако нельзя забывать и о том, что нам никто не дал право определять всех неконсервативных верующих в разряд еретиков, поскольку они представляют собой известных не только ученых, но и богословов. Впрочем, на честность, как и на лукавство способны не только одни консервативные христиане. Признать правоту своего оппонента по какому-либо вопросу – честь для настоящего и непредвзято мыслящего ученого или богослова. И хотя ожидать от большинства честных ученых полноты евангельской веры не стоит, все же их сомнения, например, относительно истинности теории эволюции христиане всегда использовали и используют как не только дополнительные, но и независимые свидетельства, вполне совместимые с христианской верой. В любом случае, бояться диалога между честным ученым и честным богословом не следует.
Впрочем, мы можем отметить некоторую непоследовательность мнения наших оппонентов. Например, существует определенная проблема в их убеждений относительно того, что перевод не обладает таким же боговдохновенным авторитетом, что и оригинал. Однако евангелисты-синоптики не только верили в авторитет Септуагинты, но и при цитировании этого перевода прямо изменяли букве в пользу смысла, когда при помощи разных слов передавали одну и ту же мысль. Этим как раз и занимается каждый переводчик. Конечно, нам могут ответить тем, что богодухновенность касается лишь оригинального текста, однако такого рода «богодухновенность» для нас означает раз и навсегда прощание с какой-либо возможностью перевода Библии на любой язык, отличный от иврита или греческого «койнэ».
Автор этих строк столкнулся также и со следующим возражением: «Между прочим, идея того, что более краткий текст является первичным, мировоззренчески основывается на теории эволюции, по которой сложные формы развиваются из простых. Эта же теория эволюции лежит в основе представления о том, что Марк написал свое Евангелие первым (так как оно короче), а уже на его основе свои Евангелия написали Матфей и Лука. Однако до 19-м веке Церковь единодушно считала, что первым написал свое Евангелие Матфей. Эту же позицию отстаивает в своей Учебной Библии с комментариями МакАртур (стр. 1438-1439)».
Конечно, представление о теории развития кажется весьма интересным, однако его применимость к данному вопросу следует еще доказать, поскольку вероятность какой-либо закономерности не равнозначно ее доказательству. Теория эволюции в действительности не имеет никакого отношения к появлению ошибок при переписывании священных текстов. Равным образом, первичность появления на свет Евангелия от Марка – еще одно испытание честности каждого богослова – определяется не принципом эволюции (развития) богословия, а фактом заимствования конкретных текстов одного евангелиста у другого. К тому же, краткость первоначальной версии сторонники авторитетности «критического» текста основывают не развитием какой-либо идеи, а конкретной целью любого переписчика прояснить мысль оригинала, что само по себе не является греховным делом. Поскольку же идея развития может объясняться различными причинами, нет никакого смысла все их сводить к какой-либо одной.
Говоря о т.н. «синоптической проблеме», сторонники традиционных убеждений задают своим оппонентам ставший уже традиционным вопрос: «Непонятны причины того, как мог Матфей, очевидец евангельских событий, списывать что-либо у Марка, не очевидца?» Вопрос этот вполне резонный и требует адеватной реакции. Однако существует и не менее резонный ответ на него. Известный нам Матфей – это не тот Матфей, который написал Протоевангелие от Матфея на арамейский языке, что нам известно из свидетельства Папия Иерапольского. Наш Матфей – это неизвестный нам автор, который не был апостолом Иисуса Христа. Однако его текст унаследовал имя того источника, который написал апостол Матфей и который, вероятно, состоял лишь из «логий» (изречений) Христа, а не Его действий. Возможно, под этими «логиями» следует усматривать гипотетический источник «Q». Матфей приспособил сведения Марка к еврейскому читателю, однако для Луки и он был неудобен, потому что Лука ставил перед своим текстом Евангелия апологетические цели.
Когда библейские экзегеты в своей работе пользуются логикой, лингвистикой, историей и другими науками, они нисколько не беспокоятся по поводу того, позволительно ли применять к изучению библейского текста такого рода методы. Однако, как только речь заходит о непогрешимости Священного Писания, они тут же забывают о взятых на себя обязательствах уважать научные данные и с легкостью отказываются от них. Ситуация весьма парадоксальная. Неужели для принятия библейской истины необходимо отказываться от доводов разума, как совершенно несовместимых друг с другом?
Намного более благоразумным выходом из данного положения является размежевание сфер влияния Библии и науки по признаку ограниченной ценности разума, состоящей, например, в его неспособности ответить на конечные вопросы бытия. Такой подход позволил бы верующему человеку подобно самолету передвигаться по земле, когда речь заходит о земных вопросах, и поднимать «шасси» и отрываться от нее, когда разговор переходит к обсуждению вопросов духовных. Здесь важно понять, что «нижний этаж» науки имеет автономию лишь на своей территории и не может претендовать на территорию «второго этажа» веры.
Имеется и еще один недостатк в теории буквальной инспирации Писания, утверждающей то, что богодухновенность относится лишь к тексту оригинала (вернее двух). Поскольку большинство людей не может пользоваться текстами оригинала, они обречены блуждать среди множества разнообразных переводов, лишенных какой-либо инспирации или боговдохновенности. Если смысл содержания еврейской и греческой частей Священных Писаний оказался даже для некоторых людей недоступным, тогда истинное боговдохновение библейского текста отошло очень далеко от удовлетворения их духовных потребностей. Очевидно, что при переводе любого библейского текста изменяются не только отдельные буквы, но вместе с ними и слова, и предложения, а это значит, что теория буквальной инспирации Библии фактически лишает любой ее перевод богодухновенной ценности. Поэтому намного разумнее выглядит вера в богодухновенность общего смысла Писания, который можно передать при помощи разнообразных слов.
Поскольку евангелисты-синоптики цитируют Ветхий Завет или описывают одни и те же события из жизни Иисуса Христа разными способами, это лишний раз доказывает тот факт, что их интересовали, прежде всего, главные события или смысл утверждений, а не их детали, или буквальная передача слов оригинала. Вступать в идейный диспут друг с другом или с кем-либо еще по столь мелким вопросам было для них ниже их достоинства. Владея древнееврейским и древнегреческим языками, они прекрасно понимали, что можно процитировать достоверным образом какую-либо ветхозаветную цитату как буквально, так и в виде парафраза. При соблюдении принципа сохранения общего смысла, разница между двумя такими цитированиями будет состоять лишь в степени полноты или сокращении информации, но не в степени ее достоверности или недостоверности. Поэтому они могли цитировать какое-либо утверждение буквально, а могли передавать лишь общий смысл, но оба эти способа передачи оригинальной информации при определенных условиях вовсе не конфликтовали друг с другом.
Кроме того, никому из библейских авторов не пришло бы в голову выяснять те детали, которые им сегодня приписывают как либеральные, так и фундаменталистские богословы. Соберись они вместе и выслушай наши споры о том, как же все происходило на самом деле, они бы от всей души посмеялись над нашей наивностью. В качестве примера того, насколько придирчиво ведут себя по отношению к Библии либералы и фундаменталисты, можно привести обстоятельства обращения Савла на дороге в Дамаск. Что он видел и слышал при этом? Об этом можно писать диссертации, но зачем это делать, когда и так понятно, что он видел и слышал что-то неопределенное и потому трудно поддающееся его личному восприятию и, следовательно, адеватному описанию. Но разве это разночтение, да еще звучащее в устах одного и того же очевидца, может послужить основанием для отрицания историчности всего случившегося? Конечно, нет. Когда люди лгут, то тщательно подбирают слова и стараются представить ложь в наиболее правдоподобном свете. Но когда люди говорят правду, они не очень-то беспокоятся, насколько правдоподобно выглядят их слова. Создавать из таких мелочей проблему – это показывать свою искусственно созданную придирчивость и предвзятое отношение к оппоненту.
Даже само Писание различает внутри себя важные и второстепенные сведения (Мф. 22:36; 23:23; Евр. 8:1). По этой причине евангелист Иоанн отказался даже «писать о том подробно» (Ин. 21:25), поскольку это «другое» не заслуживало такого же внимания, как и уже написанное. Поэтому он выбрал лишь восемь чудес Иисуса, доказывающих Его Божественность. Если различные утверждения Писания не равноценны между собой, тогда кто дал нам право приписывать вторичным данным авторитет первичных и важных? Конечно, иногда одно важное слово имеет больше значения, чем несколько незначительных. В таком случае оно выделяется в Писании особым образом (напр. Мф. 4:4; 5:18). Тем не менее, важен смысл и его роль в общей мысли, даже если речь идет о тех буквах в составе слова, которые изменяют форму глагола. Впрочем, евангелист Иоанн в своем Евангелии даже не всегда придерживается правил древнееврейской грамматики.
Сказанное не означает, что библейский христианин должен верить буквально всему, что утверждает ученый, однако он не имеет право полностью отрицать в убеждениях последнего любую причастность к истине. Верующий исследователь Писания ищет пути согласования научных данных, которые могут также ошибатья, с библейскими утверждениями, которые могут быть им неправильно поняты. Здесь нет сомнений в богодухновенности Писания, представленного в оригинале, но есть сомнение в том, что она относится к каждой букве Писания, которое он получил в свое распоряжение. Конечно, мы не можем утверждать, что в тексте Мк. 2:26 ошибся именно его автор, а не переписчик, потому что до нас не дошел ни один экземпляр оригинала этого текста. Наука нам бросает серьезный вызов, но реагировать на него нам можно лишь честным образом.
Какую же богодухновенность имеет Библия?
Фундаменталисты относят богодухновенность Библии только к оригиналу библейских текстов, при этом зачастую они вверять в то, что библейские авторы были подобны печатным машинкам, находящимся в абсолютном подчинении рукам Божьим. Проблематичность такого подхода к инспирации видна в том, что библейские авторы спокойно цитируют высказывания друг друга, что указывает на их свободное от причинного использование той информации, которую они сверхъестественным образом получили от Бога. Разумеется, человеческий фактор всегда оставался под Божьим контролем, но мы не можем сказать того, что этот контроль был предельно жестким, как это представляют себе фундаменталистские богословы.
Другая проблема буквальной богодухновенности Писания – разночтения между отдельными рукописями библейского текста, представленного в оригинале. Даже в масоретском тексте мы можем обнаружить не только описки переводчиков, но и разночтения. Чего стоит только доказанное текстологами смешение двух библейских повествований с именами Яхве и Элохим в Пятикнижии. Подобного рода дублирование или повторение имеет место и в других частях Ветхого Завета, что свидетельствует о существовании двух традиций передачи библейского текста: израильской (северной) и иудейской (южной). Например, книги Царств описывают события с точки зрения израильских пророков, а книги Параполипоменон – иудейских. Поэтому составители книг Царств описывают последние грехи Соломона (3 Цар. 11:1-8), а состатели книг Паралипоменон эти грехи предусмотрительно опускают. В Новом Завете этой проблемы нет, но есть похожая – взаимные заимствования евангелистов-синоптиков. Все это с трудом вписывается в фундаменталисткое понятие о том, что Бог вдохновлял написание каждой буквы Писания.
Все вышесказанное свидетельствует в пользу такого понимания буквальной инспирации Библии, которая влияет на семантику отдельных слов в их отношении к общему смыслу каждого из утверждений библейских авторов. Признание же буквальной инспирации Библии, напоминающей собой фарисейскую святость, противоречит как научной, так и христианской совести, поскольку отрицает то, что в тексте Библии, пусть даже при его копировании, содержатся мелкие ошибки, которые не влияют на выяснение содержания отдельных слов.
Действительно, доказывать какую-либо богодухновенность Писания имеет смысл лишь в том случае, если библейский текст не только происходит от Бога, но и сохраняется Им в дальнейшем (в библейские ли времена, или в наши – без разницы). Нет никакого смысла в том, чтобы рассуждать о целостности того текста, который оказался недоступным многим поколениям людей. По крайней мере, спастись они могут не тем текстом, который не дошел до них, а лишь тем, который они имеют в наявности. Оригинальный текст Писания спасти их не сможет, поскольку они не имеют к нему какого-либо доступа либо территориально, либо во времени. Здесь мы повторимся, что некоторые разночтения можно усматривать даже в самом первичном древнееврейском тексте, на основе которого возникли известные нам масоретский, самаритянский, кумранский и даже «греческий» виды текстов.
Итак, мы берем на себя ответственность, чтобы заявить следующее: Священное Писание христиан, будучи создано при посредничестве человеческого фактора, содержит в себе некоторое число научных или текстуальных ошибок, которые, однако, не влияют на общий смысл использованных в Библии слов, воспринятых в их смысловой взаимосвязи. Кроме того, многие слова имеют множество семантических значений, и таким образом отрицают возможность богодухновенности лишь одного из них. Та же ситуация имеет место и в случае использования синонимов. Наконец, данный принцип имеет прямое отношение и ко всему многообразию оригинальных рукописей, включая и их переводы на другие языки. Из этого следует, что боговдохновенными могут быть несколько, а не один какой-либо библейский текст.
Миф о непогрешимости каждой буквы Библии, который был создан фундаменталистами из благочестивых намерений, вредит духовной жизни и миссии Церкви больше, чем что-либо другое по ряду причин. Он заставляет каждого честного христианского ученого отбросить доводы своего разума ради прославления веры незаконным путем. Он препятствует обращению к Богу образованных людей, ищущих путей примирения веры и разума. Он создает разделение в Церкви Христовой по признаку образованности: необразованные христиане вынуждены доверять фундаменталистам, которые обвиняют неоевангельских христиан в отступлении от христианской веры. В действительности же Бог не желает того, чтобы мы создали себе из одной какой-либо версии Библии идола. Вместо этого Он хотел, чтобы Его Слово читали все, на всех языках и в разных переводах, поскольку они все равно не могут исчерпать всю его глубину.
В любом случае «Текстус рецептус» не имеет никаких преимуществ перед другими вариантами оригинала Нового Завета, так же как и масоретский тип текста в случае с Ветхим Заветом. Он возник позже других и был в благочестивых целях изменен с неизбежным в таких случаях увеличением своего объема. В этом смысле труд Лукиана был более опасным, чем труд современных текстологов, которые лишь исправляли ошибки, но не редактировали библейский текст. По большому счету мы здесь видим два различных отношения к примитивизму первоначального текста Нового Завета.
Мы не можем согласиться с тем, что все доводы текстологов, кто бы они ни были по своим религиозным убеждениям, нам следует отвергнуть. Невозможно всех богословов делить только на либералов и фундаменталистов. По крайней мере, такой правоверный протестантский теолог, как Джон Стотт, в своей книге «Евангельская вера» открыто дистанциировал себя как от либерального, так и от фундаментального направлений в богословии. Среди его единомышленников мы можем отметить Клайва Льюиса, Френсиса Шейфера, Карла Генри, О. Плантингу и других видных богословов современности.
Многие образованные христиане используют (разумеется, выборочно) данные текстологии и библейской критики в своей преподавательской и церковной деятельности. Например, Крейг Бломберг, не только признает существование «синоптической проблемы», но пытается ее решить следующим образом: существование разногласий (если не противоречий) между евангелистами-синоптиками подтверждает факт изменения ими содержания первоначальных фактов при их описании. Синоптики сознательно отступали от соблюдения принципа неизменности букв ради сохранения общего смысла, который каждый из них к тому же приспосабливал к собственным потребностям и целям.
Все это подтверждает наш вывод о том, что форма передаваемой Божественной истины может быть изменена, но содержательная сущность ее всегда сохраняется Божьим провидением. Тем самым мы утверждаем свою веру в богодухновенность не каждой буквы, а общего смысла Писания. Что же касается наиболее важных букв, т.е. кардинальным образом изменяющих смысл слова (например, глаголов), то богодухновенность гарантирована только по отношению к тем буквам, которые непосредственно влияют на содержание отдельных слов, а через них и целых предложений. В противном случае, нам придется стать в позу тех, кто торопливо и самоуверенно осудил Галилея.
Важно отметить, что мы не утверждаем того, что Библия безошибочна только в духовных вопросах, хотя в целом это и верно. Она безошибочна во всех своих высказываниях, но не в каждой своей букве. Бог защищает от ошибок только общее содержание Своего Слова и не обязывался сохранять его текст от мелких ошибок, неспособных безвозвратно изменить значения отдельных слов и предложений, из которых образуется общий смысл отдельно взятой мысли или утверждения. Мы можем предположить, что сделал Он это для того, чтобы мы не были фарисеями-буквалистами, стремящимися сделать из Библии еще одного Нехуштана. В любом случае, Бог это допустил, как допускает и многие другие вещи, нам иногда непонятные. По крайней мере, Ему-то известно, почему Он не спас от ошибок многочисленные копии первоначального текста, хотя именно эти копии определяют наше понимание Его воли. Поскольку же спастись невозможно с помощью несуществующего текста Библии, ее копии — это все, что мы на самом деле имеем от Бога, и больше ничего.
Нас обвиняют в том, что наши убеждения представляют собой попытку балансировать между библейской верой и либеральным неверием, однако эти обвинения беспочвенны.
Мы балансируем не между верой и неверием, а между верой и разумом, между Библией и наукой. Времена, когда церковные лидеры управляли наукой, как хотели, уже прошли. Теперь пришло время прислушаться к мнению ученых. Разум и наука созданы не дьяволом, а Богом. Хотя грехопадение их и исказило частично, но не смогло отменить полностью первоначальное обетование Божье познавать и осваивать людям этот мир. Поэтому все люди способны узнать в своем естественном окружении руку своего Творца (Рим. 1:19-20).
Призыв к верующим
Последнее время бросает верующим большой вызов. Поскольку растет человеческое сомненив в Боге, необходим рост рациональной осмысленности нашей веры, чтобы мы были в состоянии познакомить с нею невозрожденных людей. Процесс познания истины не терпит поверхностности. Богословием либо нужно заниматься основательно, либо отказаться от него совсем. Что-то среднее обернется для нас лишь ущербом. Мы же боимся углубляться в суть вещей, поскольку не готовы к этому. Нам страшен этот выбор, поскольку мы не обладаем достаточной научной или богословской подготовкой. Когда-то (в советское время) мы ее попросту не могли иметь, и тогда Бог посылал нам Свою благодать без нее, но теперь нежелание совершенствоваться равнозначно злоупотреблению благодатью.
Современный христианин должен правильно понимать богодухновенный характер Слова Божьего, органически включающего в себя человеческий фактор. В целом не трудно понять, что если бы Бога интересовала в Священном Писании лишь буква, тогда ни один перевод не смог бы отразить смысл Его Слова. Тогда мы были бы обречены изучать иврит, чтобы понять Его Писание. Но для признания этого факта необходима не столько осведомленность в сложном предмете, сколько обыкновенная честность. Ответ когда-то все равно появится, а мы сейчас потерпим поражение в совести.
Нам говорят, что среди текстологов мало истинно верующих людей, то их мало даже среди нас. Однако это не снимает с нас ответственности доносить Слово Божье без какого-либо искажения, включая и «благочестивое». Напротив, мы должны научиться находить и воспринимать истину, отстаиваемую меньшинством научных авторитетов или существующую даже среди неверующих людей. Скажем больше: поскольку Бог Свое знание не дарует гордым людям, перед нами стоит неотложная задача научиться извлекать «драгоценное из ничтожного» (Иер. 15:19), чтобы действительно услышать Его голос.
Современные же христиане слишком высокого о себе мнения, так что Богу приходится их постыжать при помощи даже неверующих людей. Мы стали такими всезнайками, что перестали замечать, что этим всезнанием унижаем всех остальных людей, через которых Бог еще продолжает учить нас. А это — гордость, пусть и осуществляемая на почве благочестия (разумеется, не евангельского, а законнического). Скажем еще строже: для нашего полного падения нам не хватает лишь папской непогрешимости! И это – не просто красивые слова, поскольку церковь жива лишь до тех пор, пока признает необходимость очищения не только от своих грехов, но и от своих заблуждений. Только она забывает об этой своей обязанности, тотчас сползает в формализм. Форма может быть довольно красивой, но без своей сути она не имеет никакой ценности.
Обличение ошибок других людей – это, конечно, библейская обязанность, но на одном таком обличении невозможно создать собственной положительной доктрины. Чтобы действительно быть в состоянии принять вызов со стороны науки, пусть даже и ищущей ответа в другом месте, нам нужно готовить «штат» образованных христиан, типа Павла или Аполлоса. А до тех пор мы будем вынуждены искать более легких, но и более опасных путей познания и защиты Божественной истины. Иными словами, более сложные вопросы требуют наличия более «искусных» христиан. Поэтому в наше время каждым благовестником все больше и больше ощущается потребность не только провозглашать Евангелие, но и убеждать в его истинности всех людей, особенно образованных.
Для христианского апологета, миссионера или пастора должны быть важным не доказать истину, а сохранить дружбу. Настоящий учитель у всех нас — Христос. Поэтому и говорится: «Но кто любит Бога, тому дано знание от Него» (1 Кор. 8:3). Там же, где есть претензия на обладание большими знаниями, к тому же еще и выраженная в форме безоговорочного осуждения других мнений, там нет настоящей любви. Истинное обличение не требует покаяния, а его просит, не проклинает своих врагов, а умоляет, не оскорбляет своего оппонента, а благословляет. А это мы очень часто забываем делать, причем тем больше, чем больше уверены в своей правоте.
Но одно дело быть просто правым, и совсем другое — эту правду сочетать с любовью, чтобы «приобресть брата». Поэтому текст 1 Кор. 8:3 призывает всех нас свое истинное благочестие проверять познанием не правды, а любви. Если автору этих строк в своем освещении данной темы не удалось достигнуть этой цели, то он искренне просит прощения у своих читателей. Значит, он еще не научился этому. Если же я чем-то помог им приблизиться к истине, пусть они воздадут за это славу только Господу, дарующему силы и вдохновение каждому, кто решился последовать Его призыву.
Заключение
Выше мы попытались ответить на вопрос о том, каким должно быть отношение христианина к науке. И здесь мы занимаем среднюю позицию между полным согласием с наукой и полным ее отвержением. Мы не можем ни во всем соглашаться, ни совершенно отрицать все достижения наук. Но мы не вправе игнорировать то, что создано Богом, причем не только в Библии, но и в окружающем нас мире и в нашей собственной совести. С либералами нам не по пути, потому что мы занимаемся не любой, а лишь «настоящей» наукой, открытой к идее существования Творца вселенной, Который может вмешиваться в нее при необходимости. Человеческий разум и опыт происходят также от Бога, и даже грех не имеет силы исказить их настолько, чтобы они перестали свидетельствовать о своем Творце.
Под «наукой» мы понимаем, отнюдь не натурализм или голый рационализм. Между такой «наукой» и библейской верой действительно не может быть настоящего диалога, поскольку они взаимно исключают друг друга. Под нею мы понимаем такой способ познания этого мира, который знает свои ограничения и возможности, присущие честным представителям рационализма и эмпиризма. С чистым же натурализмом мы не имеем никаких дел не только в духовных, но и даже просто в моральных вопросах.
Данные человеческого разума и опыта в правильном их понимании лишь дополняют библейское свидетельство. Сами по себе они — не враги вере. Наоборот, с их помощью нам становится более понятным Слово Божие. Кроме того, именно они помогают нам защитить нашу веру от многих еретических взглядов. Поэтому христианское богословие признает их авторитет вместе с Библиейским Откровением, хотя в меньшей степени и в избранных сферах человеческой деятельности.
Поделившись с читателями своим мнением по вопросу о возможности существования диалога между верой и наукой, мы вовсе не собирались оправдывать людей, искажающих Писание, поскольку они используют для этого не только критический, но и любой библейский текст. Однако лечить проблему нужно лишь правильным лекарством. А это значит, что недопустимо отвечать на одно заблуждение при помощи другого.
Проблема взаимоотношений между наукой и Библией определяется не людьми, или их мнениями, а фактами касательно тех сложных путей, на которых было создано и распространялось Священное Писание до тех пор, пока не достигло современности. Поэтому истинная наука не связана ни с какими посторонними идеями или их последствиями, будь они натуралистичны или религиозны. Все последствия выяснения отношений между богословами и учеными берет на себя Создатель той истины, которую наука не создала, а лишь открыла и продолжает изучать.
В деле обретения истины нет легких путей. Нам бы хотелось, чтобы кто-то вместо нас дал нам правильный ответ. Нам бы хотелось, чтобы выбор истины был легким. Нам бы хотелось, чтобы нам с неба пришел готовый ответ на каждый сложный случай нашей жизни. Поэтому мы с радостью желаем снять с себя эту ответственность и переложить ее на плечи кого угодно, включая и Самого Бога, лишь бы не делать сложного выбора самим. Но правильно ли это?
Библейское Откровение свидетельствует нам о том, что Бог не желает делать все вместо нас, но содействует нам тогда, когда мы готовы сами жертвовать чем-то ради Него. И даже когда Он «молчит», Он тем самым проверяет нас на честность. Поэтому нам и приходится нести собственную ответственность в борьбе с заблуждениями. При этом от нас требуется бороться с ними честными методами, а не путем подтасовки или искажения фактов. Поэтому, хотя отстаивать Божественную истину действительно нелегко, все равно нужно кому-то это делать — каждому на своем месте.